Сожженный помолчал.
– Эта картина была завершена в 1901 году. Я буду сегодня называть много дат. Что? Да, я помню, что обещал сказать о будущем, и я скажу о нем. Но без этой картины и некоторых других это будет сложно… Итак, – Сожженный снова потер ладони друг о друга, – картина была закончена в конце 1901 года.
Прошелся по аудитории.
– Годом раньше, в 1900-м, скончался Ницше. Художник, кстати, был знаком с его идеями. Но речь – не о Ницше. Речь о картине. Она поразила современников. Распростертое синеватое тело. Широкие, безумные глаза. Крылья… Крылья были написаны с добавлением бронзовой краски и казались золотыми. Помните, мы говорили о Климте? Что, вдохновленный иконами, он стал писать свои картины на золотистом фоне?
Сожженный внимательно посмотрел на пустые стулья.
– Климт стал иконописцем психоанализа, которым тогда увлекался. А его русский сверстник станет иконописцем ницшеанства. Кстати, эту картину с демоном (пора сказать, на ней изображен демон) он первоначально собирался выставить в Париже под названием «Икона». Вот так. «Икона».
Сжал губы и судорожно перекрестился.
– Если бы это была только одна такая картина. И только – у него одного… Но это была какая-то… Они все вдруг стали изображать его.
Пауза.
– Вот несколько дат. 1890-й. Михаил Врубель, «Демон сидящий». 1893-й. Антон Чехов, «Черный монах», повесть. 1895-й. Леон Боэльман, токката из «Готической сюиты». Орган… Что? Да, потом поясню… 1897-й. Марк Твен начинает «Хронику Сатаны-младшего». И, наконец, 1899-й. «Три разговора» Владимира Соловьева с «Повестью об Антихристе».
Снаружи, в коридоре, что-то хлопнуло. Тихо загудел лифт.
– Смешение святого и демонического… Врубель начинал с церковных росписей – завершает «демонами». Чехов пел в детстве в церковном хоре. И тут, в «Черном монахе», он всё смешивает, монах у него оказывается духом тьмы. Если кто-то читал, вы помните, что он является герою повести и сводит его с ума… Да, я помню о «Готической сюите», токката там тоже совершенно огненная, люциферианская. И опять же, Боэльман был церковным органистом, оканчивал Школу религиозной музыки; а тут… И, конечно, «Повесть об Антихристе». Та же самая тема. И ведь Соловьев считается христианским мыслителем (только в церковь не ходил). И всё это исполнено тоской, каким-то диким ужасом перед «демоном» и его приходом, а может, уже наступившим. И готовностью смешать его с Христом и демоническое – с христианским…
Диктофон снова записал несколько секунд тишины.
Тишина была, правда, неполной. Что-то капало; вдалеке входили и выходили люди, шумели двери, кто-то кашлял, кто-то даже осторожно играл на скрипке.
– Это была, – снова возник голос Сожженного, – какая-то запуганность и одновременно завороженность тьмой. На иконах? Нет, на иконе бесы всегда изображались жалкими и немного смешными. «Бачь, яка кака намалевана!» А здесь эта «кака» дорастала до космических, почти божественных высот – чего, конечно, всегда желала, и вот теперь… Но всё это было еще только увертюрой.
Снова тишина. На улице стемнело, нужно зажечь свет.
Судя по щелчку, Сожженный зажигает его. Потом гасит.
Возвращается к стене, снова щелчок.
– Очень неприятные лампы эти светодиодные… Мертвый свет. Да, я знаю, что они экономят. Всё мертвое очень экономично; не то что живое.
Новая волна шорохов и скрипов. Двери. Капли. Отдаленная скрипка. Тихий смех.
– Итак, это была только увертюра. Главное происходит в самом начале нового века, в 1901-м. Да, когда возникает эта картина с поверженным демоном на фоне ледяных вершин. В том же году акварель с тем же названием пишет Виктор Замирайло. И уже даже не удивляешься, когда у Валерия Брюсова того же, 1901 года, читаешь: «И Господа и Дьявола хочу прославить я». Или что благодаря Шаляпину в 1901-м начинает с огромным успехом везде идти опера Бойто «Мефистофель». Вот с чем искусство входило в новый век… Какой всё-таки отвратительный свет! Если позволите, выключу.
Щелчок.
Постепенно становятся видны предметы. Темная голова Сожженного.
– А теперь посмотрите, что происходило тогда же в науке и технике. 1900 год. Формула Планка и гипотеза о существовании конечных элементов энергии – квантов. В том же году Виллар открывает гамма-излучение… 1900 год – Цеппелин совершил первый полет на дирижабле, а в 1901-м Уайтхед – первый полет на управляемом аппарате с двигателем. Рождение квантовой физики. Рождение авиации. Двух поразительных, страшных чудес двадцатого века. Я не хочу сказать, что… Хотя… думайте сами.
Звук подвигаемого стула.
Сожженный сел на край стула и скрестил ноги.
– Так было определено будущее двадцатого века. Люциферианского века, особенно в первой его половине. Если говорить о будущем двадцать первого, то… Простите. Я ничего не могу сказать. Лекция окончена.
Подошел к двери.
– Да, забыл… Художник, написавший ту самую картину… У него как раз тогда родился сын. Через полтора года мальчик умер. А художник сошел с ума… Благодарю за внимание.
Так закончилась последняя лекция Сожженного в Эрфурте.
Через час его найдут без сознания возле Старой синагоги.
Михаил Врубель. «Демон поверженный». Холст, масло.
Они сидели на кухне Сожженного. Из крана шумно текла вода: шумно и тяжело.
Она всё просила его заварить тот, ее, чай; но он почему-то не делал этого. И воду не разрешал выключить.
– У тебя есть вопросы.
Турок говорил ровно, без интонации.
Когда он так на нее смотрел, она уже не знала, есть ли у нее вопросы.
– А что это за сообщество? – спросила, помолчав.
– Вроде закрытого клуба. Прогнозы, от ближайших дней до отдаленных. Делаются ставки. Плюс внутренние рейтинги.
– А как там оказался… Фархад?
– Кто-то вспомнил, наверное, его прогноз по атаке на нью-йоркские башни. Это отслеживается, если нужно. Есть специальные люди и программы, роются в интернет-свалках. Вспомнили, решили проверить, случайная это была догадка с башнями или у него действительно нужный им диагноз… Ты заходила на их страницу?
Она помотала головой:
– Только комменты.
– Да, он копирует их, – усмехнулся, повертел чашку. – Ты не могла туда зайти. Там сильная защита.
Она посмотрела на него. Вода продолжала стучать в раковину. Позже он объяснит почему: боялся прослушки. А так – шум… Позже он многое ей объяснит. И всё, что было хоть как-то понятным, станет окончательно темным.
Дальше две страницы идут фрагменты записей Сожженного.
«Вопрос о мигрантах как вопрос живописный, колористический. Какие цвета будут вскоре преобладать в Европе? Какие краски?
Белила? Охра? Марс коричневый?
В одном комменте его назвали расистом. Это слишком громко и потому неверно. Он не верит в превосходство одной расы над другой. Он вообще не верит в расы. Только в кожу. В эту первую и последнюю одежду человека. В эту самую видимую, обоняемую и осязаемую часть его сущности.
Любовь к другому начинается с кожи. С тонкой и светящейся на щеках. Со слегка сморщенной – на веках. С исчерканной бороздками – на ладонях.
Но он не против других оттенков кожи.
Он против будущего.
Будущего как тихого и уютного самоубийства белой Европы. Германской ее основы; белый цвет кожи привнесли именно они. Даже римлян он немного раздражал: их колористическая гамма тяготела к охристым, золотистым тонам. В начале пятого века святой Иероним с отвращением упоминал о придворном, “чьи русые волосы и бледность кожи выдают его происхождение”. Да, германское.
Через пару столетий после Иеронима ни бледный цвет кожи, ни русые волосы не будут никого удивлять. Сама Италия посветлеет, особенно на севере: потрудятся и лангобарды, и франки, другие германские племена. За волной германцев накатит волна славян. Германских и славянских белил хватит осветлить и мадьяров, и евреев, которые почти ни с кем не смешивались. Даже турок, заполнивших собой Восточную Европу, удастся немного обесцветить и обледнить…»
Дальше идет небольшой пробел: она решила пропустить то, что он пишет о турках.
«К началу двадцатого века белый цвет растекся по планете. Смуглея по мере отдаления от Европы и от Штатов, ставших вторым хранилищем всех оттенков бледного. До какого-то времени.
Расизм возникает тогда, когда с ресурсами белой краски возникают проблемы. Когда белые мужчины и женщины всё больше перебираются из деревень в города и теряют вкус к производству потомства – как это когда-то было с римлянами. Уже Руссо писал, что француженки начинают тяготиться материнством и “хотят, чтобы работа оставалась бесполезною – для того, чтобы постоянно начинать ее сызнова”. Сноска: “бесполезная работа” – акт, не ведущий к зачатию.
Началось это, конечно, еще раньше. Первые шаги, первые такты увертюры расизма. Шекспир, “Отелло”.
“Опомнитесь, дружок. / Наденьте плащ. Как раз сейчас, быть может, / Сию минуту черный злой баран / Бесчестит вашу белую овечку”.
Первый алармизм, первый ужас перед “черными злыми баранами”. “Спешите! Мигом! Надо бить в набат”.
Кто это так беспокоится и суетится посреди спящей Венеции?
Яго. Имя, кстати, происходит от “Иаков”. Да, тот самый патриарх, родоначальник двенадцати колен.
Яго – псевдо-Иаков, борющийся за этническую чистоту “колен Израилевых”. Вряд ли Шекспир об этом думал; за него об этом подумала его гениальность (варианты: недолеченный сифилис, лондонские миазмы).
“Храпящих горожан будить. Иначе / Вас дедушкою сделают. Живей!”
Но это были пока только одинокие крики на пустой венецианской улице. Горожане продолжают похрапывать. Нет, их сон не был спокоен. Войны, эпидемии, революции, снова войны. Но опасения за чистоту расы вряд ли значились в числе причин, способных вытряхнуть европейца из нагретой постели. В которой к тому же он продолжал регулярно зачинать новых белокожих ребят обоего пола. Невзирая на войны, революции и укусы постельных клопов.