Нет, у них он ее не просил.
– Просили. Хотите сказать, что она просто так вас вдруг полюбила? Так, что всё бросила, и Германию, и работу… и замуж за полуинвалида. Нет, вы серьезно?
Опрыскав яблони, перешли на орешину. Кто-то принес музыку.
– И, главное, для чего вы ее себе просили? Для эксперимента. Для философского эксперимента. И не только ее. Тут… тут целый список. Вы же никого из них не любили. Только экспериментировали. Наблюдали. Анализировали. Тут всё написано, читайте.
Сожженный не стал смотреть. Бросился к орешине, пытаясь заслонить ее.
– Не мешайте работать! Мы вас предупреждали…
Те, с опрыскивателями, продолжали свое дело; лица их были почти полностью скрыты масками-респираторами. Если это можно было назвать лицами.
– Отойдите, говорю, это яды!
«Разорви мою грудь, – гремела песня, – разорви мое сердце…»
Яды или что-то другое, он стал задыхаться. Сад потемнел и покачнулся. Собрав силы, бросился в часовню, чтобы вынести оттуда крест…
Не добежав, упал в песок возле урючины.
Фигуры с опрыскивателями заканчивали. Опрыскали всё: орешину, урючину, виноградник, чинары… Астры, хризантемы. Залезли через открытое окно в дом, попшикали. Вышли, переговариваясь. «…мое сердце, насыпь туда побо-ольше перца…»
Тот, старший, всё так и стоял с документом.
– К сожалению, – подошел к Сожженному, наклонился, – мне велено этот документ сжечь. Не хочется, конечно. Но что поделать. Не в нашем хокимияте это решалось…
Сожженный лежал неподвижно. Только пошевелил головой. Стоявший осклабился.
– Что ж, я его сожгу… – обернулся к остальным и закричал: – Уходим!
Поджег бумагу и поднес ее к ветви урючины.
Та быстро загорелась.
Немного подождал, когда огонь, охватив дерево, перекинется на соседнее.
– Уходим, – повторил тише и пошел прочь.
Остальные уже сидели в грузовичке.
Сожженный продолжал лежать.
На него падали горящие ветви. Он дернулся и снова застыл. Наконец, вскочил и, сдирая с себя пылавшую куртку, побежал. Звенели стекла, горел дом.
Покрутившись, колеса замерли в песке.
– Приехали.
Водитель открыл дверцу и спрыгнул.
– Что?
В салоне зашевелились, стали потягиваться, выглядывать в окна.
– Снова заблудились?
– Не снова, а окончательно, – сказал Славянин. – Первый раз такое…
Люди выходили из машины. Водитель курил в стороне.
– И что теперь?
– Что-что… – Немец сделал пару приседаний. – Жить здесь будем. Как Фара… Садики разводить.
– Ну, у него хотя бы вода была…
– Кстати, сколько у нас воды?
– Первый раз такое… – повторил Славянин. – Кто-то уничтожил все метки.
– Леший.
– Ну, леший – это в лесу, а тут…
– Сейчас еще дождь, по ходу… – Кто-то поднял руку.
– Вот и водичка будет.
Грек стоял со священником; казалось, они просто разговаривали. Немец прислушался… Ладно, пусть молятся. Сел в песок, прислонился к кузову.
Водитель курил. Молодежь с заднего сиденья стояла чуть дальше.
Подул ветер.
– Чувствуете?
– Что?
– Вроде дымом потянуло…
– Да это от водителя.
– Не, ветер-то оттуда.
Люди стали принюхиваться.
– Смотри…
На горизонте поднимался дым.
– Что там может гореть?
– Едем, едем! – Священник тряс водителя за плечо. – Едем быстрее!
– Вы думаете… – подошел Славянин.
– Говорю, быстрее! – Обернувшись к остальным, крикнул: – В машину!
Звук мотора заглушил удар грома. Дождь, наконец, пошел, побежал, полетел, застучал. Песок быстро покрывался темными точками. Машина, слегка переваливаясь на барханах, ехала туда, откуда валил дым.
Его нашли в часовне; пожар не тронул ее. Он лежал почти голым на полу. Луч из приоткрытой двери упал на лицо.
– Жив?
Сожженный медленно кивнул.
Мужчины обнялись. Сожженный поморщился.
– Осторожно. – Немец посмотрел на Грека. – У него спина обожженная…
Сожженный слегка приподнялся:
– Мир вам…
– И тебе не кашлять, – улыбнулся Немец. – Стоп… Ты что у нас, заговорил?
Остальные стояли на пороге. Только священник протиснулся и, перекрестившись, опустился перед Сожженным. Стал осматривать ожоги.
– Простите, отец. – Немец мягко отстранил его, – это моя компетенция… А, уже смазал? Хорошо.
– Елеем, – тихо сказал Сожженный.
Голос его звучал хрипло.
– Растительным маслом, – пояснил Грек. – Из лампадки.
– Знаю. – Немец осматривал Сожженного. – Сбегай лучше… в машине у меня рюкзак, там аптечка.
– Я сейчас принесу. – Один из парней бросился наружу.
– Синий рюкзак! – крикнул Немец; снова посмотрел на Сожженного. – Хоть вспомнил меня?
Сожженный кивнул.
– Мартин… говорил, чтобы тебя Маратом называли. А ты – Янис. Я попросил, чтобы вы приехали… и вы – приехали. – Сожженный закашлялся.
– Еще дыма наглотался, – сказал Немец. – У кого ты просил?
Сожженный снова поморщился и тихо замычал.
– Мартин. – Он прикрыл глаза. – Янис… Еще бы Матвей приехал из Иерусалима…
Немец с Греком переглянулись.
– Весь сад сгорел? – приоткрыл глаза Сожженный.
– Нет, – ответил снаружи священник. – До карагачей огонь не дошел… Еще бук остался. И еще…
– Это хорошо… – Сожженный кивнул. – Хорошо, что сгорел. Значит, можно будет заново… Новый сад. Пепел… хорошее удобрение. Новый сад можно.
Сожженного снова начал душить кашель.
Вернулся парень с аптечкой; Немец занялся ею. Вскрыл ампулу. Солнце наконец вышло полностью. Народ разбрелся по сгоревшему саду; кто-то фотографировал черные мокрые стволы, кто-то – сгоревший дом. Самым большим успехом пользовался уцелевший куст чайных роз и почти не обгоревший бук.
Вышел Немец. Сообщил, что после укола Сожженный заснул.
Грек осматривал солнечную батарею; вроде была целой.
– Знаешь, – повернулся к подошедшему Немцу, – я на какое-то время тут останусь.
– Я тоже, – тихо сказал тот.
– Тоже решил помочь Фаре?
– Скорее, себе.
Грек быстро взял ладонь Немца и сжал ее.
Он стоял в центре Домплац в Эрфурте. Санбенито шевелился от ветра и лип к ногам. Казнь давно должна была начаться, всё не начиналась. Был сделан укол и зачитан приговор.
Накрапывал дождь, люди стояли под зонтами. Подъезжали и отъезжали автомобили. «Бин, бин, бин», – били колокола.
Он был привязан к столбу. Какое-то время рядом стоял палач в темных очках и держал факел. Дым лез в лицо, палач долго говорил по хэнди, обсуждая какие-то оптовые закупки. Потом сунул факел в бочонок с водой, вода зашипела. Прошел через поредевшую толпу, с кем-то здороваясь, отвязал велосипед, звякнул и уехал.
Со стола, где еще недавно сидел Инквизитор, снимали скатерть и убирали синие флажки Евросоюза и красные с белым колесом Эрфурта.
Вскоре вокруг никого не осталось. Нет, люди были. Но это были другие люди, они шли по своим делам, проезжали мимо на велосипедах или электророллерах. Увидев Сожженного, спрашивали разрешения сфотографироваться с ним. Или просто проходили или проезжали. Точно он всегда, столетиями, стоял на этой площади возле двух соборов.
Жаль, руки связаны и нельзя позвонить Анне, она бы принесла ему… После несостоявшейся казни всегда хочется есть. Ничего, спасибо, он потерпит. Зато теперь он вспомнил ее всю. Да, всю Анну.
Он почти уже спал и улыбался во сне. Немного болели спина и кисти рук; его слишком крепко привязали. Или это от ожогов? Но ведь его вроде так и не сожгли? Отложили. Он будет стоять здесь, на Домплац, или где он сейчас, и местные экскурсоводы будут показывать его как еще одну достопримечательность. Привязанным к столбу, хотя не исключено, что и столб уже успели убрать, просто не заметил. Главное, пока отложили. На время. Дабы тайна беззакония не явилась раньше срока. Катехон, подумал он и засмеялся. Катехон.