Нора начинала действовать ей на нервы. Почему, например, она так упорно называет ее «мама Уитшенк»? Как будто Эбби – старуха-крестьянка в жалком платочке и деревянных башмаках. Супругам своих детей Эбби изначально предлагала на выбор «Эбби» или «мама». Но «мама Уитшенк» – до такого она бы не додумалась.
А еще Нора, убирая со стола, уносила тарелки стопкой, а не по одной в каждой руке, Эбби же учили, что именно так полагается по правилам этикета. И на кухню тарелки попадали уже с грязным дном. И эта женщина считает Эбби плохой хозяйкой! Как же иначе, если она винит в аллергии Сэмми пыльные ковры? А сама готовит все жирное, жареное, вредное для Реда из-за сердца, и детей распустила, и гигантскую кровать вытребовала, и та совершенно заполнила комнатку Стема, только и места, что сбоку протиснуться.
Впрочем, когда живешь вместе, вечно чем-то недоволен, успокаивала себя Эбби. «Слишком тесно мы общаемся, вот я и раздражаюсь».
Она повторяла это по нескольку раз на дню.
И напоминала себе, что отдельные люди в нашей жизни – люди абсолютно новые, не имеющие отношения к нашим прошлым воплощениям, – дают нам новый опыт, расширяющий кругозор. Что, если Нора послана Эбби для развития и обогащения души? Может такое быть?
И ведь не то чтобы Эбби плохая свекровь и теща. Нет – достаточно посмотреть, как замечательно она ладит с Хью, мужем Аманды! Задачка-то не из легких, сама Аманда это признает, но Эбби считает зятя забавным. А Хью, муж Джинни, тот, конечно, и вовсе лапочка. У некоторых подруг Эбби ужасные отношения с новыми родственниками. Невестки хуже зятьев – в этом все сходятся. Кто-то даже не разговаривает друг с другом. У Эбби ситуация намного лучше.
Если б только не казалось постоянно, что ее вытесняют из жизни. Что она всем чужая и никому не нужна.
Она всегда думала, что к старости наконец-то обретет уверенность в себе, а поглядите на нее: не лучше, чем была девочкой. Сейчас во многом еще растеряннее. Часто, слушая себя, Эбби ужасалась: что это за пустое, бессмысленное щебетание? Словно она исполняет роль матери в тупом ситкоме.
Что, черт побери, с нею произошло?
К доктору Унесу Эбби записали на ноябрь, что понятно: к нему длиннющая очередь полоумных старикашек. К ноябрю все изменится. Вдруг ее странные припадки – когда мозг, подобно игле на пластинке, «перепрыгивал дорожку», как это рисовалось в воображении, – пройдут сами по себе? Или она уже умрет? Нет, последнюю мысль лучше запрятать подальше.
Середина сентября. Еще лето, в сущности. Листья только-только начали менять цвет, воздух с утра бодрит, но не холодно. После завтрака можно сидеть на крыльце в одном свитере, легонько подталкивая ногой качели и наблюдая, как родители ведут в школу детей. Аккуратненьких, чистеньких – сразу ясно, что учебный год только начинается. К октябрю все они махнут рукой на свой вид и ребят постарше перестанут провожать родители. Пити и Томми, правда, пока еще слишком малы. Они вышли с Норой пару минут назад – Сэмми высовывался из коляски и смотрел вперед, будто капитан корабля в ожидании суши, а Хайди вприпрыжку, на нелепом многометровом поводке, возглавляла шествие. Три маленькие головы уже исчезали из виду, мелькая за деревьями; светловолосые, так не похожие на уитшенковские. Хотя Стем блондин, так чего же и ждать?
Мальчики легко прижились в новом районе, гоняли по подъездной дорожке на самокатах и приводили приятелей чем-нибудь перекусить. От внуков Эбби знала, что другие дети называют их дом «домом с крыльцом». Эбби это нравилось. Она помнила, как сама впервые увидела знаменитое крыльцо – давно, веснушчатой школьницей из Хэмпдена, чьей «старшей сестрой» назначили задаваку Меррик Уитшенк. Огромное великолепное крыльцо было видно еще с улицы, и Меррик с двумя подружками-подростками восседали на этих вот самых качелях, такие вальяжные, стильные, в закатанных голубых джинсах и веселых платочках, кокетливо повязанных на шее. «Боооже, гномы притопали», – скучающе протянула Меррик, завидев Эбби и двух ее одноклассниц, «младших сестричек» приятельниц Меррик. В тот субботний вечер им полагалось дружно и весело разучивать школьную песню и печь печенье, но ничего этого Эбби не помнила – лишь свое благоговение при виде крыльца и ведущей к нему солидной дорожки, мощенной плиткой. Ах да, и еще мать Меррик, чудесную Линии (или миссис Уитшенк, как тогда называла ее Эбби). Вероятно, именно Линии и руководила выпечкой – Меррик за таким занятием Эбби не представляла.
Линии Мэй Уитшенк была бледной и тихой и носила платья в неприметный цветочек, словно бы из деревенского магазина, но веселые морщинки в уголках ее глаз намекали, что она не так проста, как кажется. Затея со «старшими сестрами» давно забылась, но Эбби по-прежнему с теплотой вспоминала Линии. А после, годы спустя, когда Эбби начала встречаться с другом Реда Дэном, Линии, добрая и неизменно приветливая, выходила вечерами на крыльцо и поила всех окрестных подростков домашним лимонадом. Иной раз появлялся и Джуниор: «A-а, привет! Мальчики, девочки». Он стоял с ними и говорил, и говорил, и уверял девочек, что они сегодня чертовски привлекательны, и обсуждал с мальчиками игры «Балтимор Колтс» до тех пор, пока Линии не трогала его за рукав со словами: «Пойдем в дом, Джуниор, пусть ребятки без нас пообщаются».
Оба давно умерли, ах ты господи. Стерты с лица земли несущимся на полной скорости товарным поездом, и даже тел не осталось, чтобы оплакать, лишь два закрытых гроба и полицейские, которые принесли страшную весть. Ужасная нелепость. Незавершенность. Это печалило Эбби гораздо больше, чем Реда. Тот считал мгновенную смерть благословением, но Эбби хотелось бы попрощаться. Сказать: «Линии, вы были очень-очень хорошая, и я всегда жалела, что вы ведете такую уединенную жизнь».
В последнее время Эбби часто посещали мысли о людях, при чьей смерти она присутствовала. Бабушка и дедушка, мама и любимый старший брат, умерший молодым. Но не отец. К нему Эбби опоздала буквально на три минуты. Склоняясь над ним и прижимаясь щекой к его лицу, она надеялась, что он еще не совсем ушел и почувствовал ее присутствие. Даже сейчас, сидя на крыльце и глядя на Боутон-роуд, при воспоминании о любимой, колючей, уже остывающей папиной щеке она с трудом сдержала слезы. Кто-то обязательно должен провожать нас в мир иной! Для себя Эбби точно этого хотела: пусть, когда она будет лежать и умирать, большая рука Ре да сжимает ее руку. Но потом она подумала, что тогда ему придется умирать в одиночестве, и вся содрогнулась. Что станется с Редом без нее?
Он всегда брал ее руку целиком, не стремился переплести пальцы. Лет в двенадцать-тринадцать она слушала рассказы своих более опытных подружек о том, как мальчики в кинотеатре брали их за руку, и представляла все это именно так: ладонь мальчика обхватывает ее руку. И когда самый первый мальчик осторожно продел свои пальцы между ее пальцами, она с огорчением поняла, что ничего особенно приятного тут нет. И так и думала вплоть до Реда.
Может, они с Ре дом умрут одновременно? В самолете, к примеру. У них будет несколько минут, объявление пилота даст шанс обменяться последними словами. Правда, они никогда никуда не летают. Так как же такому случиться?
– В смерти плохо то, – сказала она как-то Джинни, – что не узнаешь, как все потом обернется. Не узнаешь конца истории.
– Но, мам, никакого конца нет.
– Да, понимаю.
Теоретически.
Возможно, в глубине души Эбби была уверена, что без нее жизнь продолжаться не может. До чего же человеческие существа склонны к самообману! Ведь если начистоту, никто в ней больше не нуждается. Дети выросли, и клиенты испарились, стоило ей выйти на пенсию. Да и под конец карьеры ей уже казалось, что беды клиентов нескончаемы. Ткань общественной жизни расползалась с такой скоростью, что она не успевала латать дыры. Нет, она ушла как раз вовремя. Даже все «сиротки», как называли их ее родные, ушли. Би Джей Отри сгубили наркотики, старый мистер Дейл умер от удара, а бесчисленные иностранные студенты либо вернулись на родину, либо так успешно прижились, что готовят индейку на День благодарения.
Раньше она всегда находилась в центре событий. Ей поверяли все тайны. Линии – взяв с Эбби слово молчать – рассказала, что они с Джуниором были паршивыми овцами в своих семьях; Денни – между прочим, в ответ на ее восхищение карими глазами Сьюзен – признался, что Сьюзен не его дочь. Чужие секреты Эбби не доверяла никому, даже Реду. Люди очень удивились бы, узнав, сколько тайн она хранила и не выдала.
«Своей работой ты обязана мне, – могла бы она сказать Джинни, – твой отец был категорически против женщин на стройке. Но я его уговорила». – Открыться, какое искушение! Но она не станет.
И вот теперь она настолько никому не нужна, что дети хотели отправить ее в дом престарелых, – и ее, и Реда, хотя они вовсе и не старые еще. Слава богу, из этого ничего не вышло. Лучше уж Нора, чем дом престарелых. Даже с миссис Гирт можно было бы смириться. Ну, почти.
Эбби теперь переживала из-за миссис Гирт, они выгнали ее не задумавшись! А у нее, вероятно, своя трагедия в жизни. Не выслушать чью-то печальную историю? Совершенно на Эбби не похоже.
– Аманда, – спросила она недавно, – а мы выдали миссис Гирт выходное пособие?
– Выходное пособие! Да она проработала девять дней.
– И все-таки. Она хотела нам добра. Вы все хотели нам добра и наняли ее. Надеюсь, вы не считаете меня неблагодарной.
– Ну, раз ты и папа неизвестно почему взбунтовались против дома престарелых…
– Но ты же можешь посмотреть на это с нашей точки зрения, да? Ведь там наверняка есть специальный персонал для работы с проживающими. Чтобы мы стали объектами соцопекуна! Можешь такое вообразить?
На что Аманда ответила:
– «Проживающими»? «Объектами»? Мам, да ты что. Вот, значит, как ты всегда относилась к своей профессии.
Аманда порой бывает такая резкая.
Из двух девочек с Джинни куда проще. Эбби знала, что пора уже перестать называть их девочками, но «женщины» и «мужчины» звучит совсем уже глупо. Джинни сговорчивая, нетребовательная и не язвит, как Аманда, однако ничем личным с Эбби не делится. Это было как удар под дых, когда Джинни попросила Денни о помощи после рождения Александра, в свой трудный период. Она могла бы обратиться к матери. Эбби же под боком, в том же городе. Или вот Денни: почему он никогда не говорил, что окончил колледж? Он, должно быть, учился много лет, втискивал занятия между многочисленными работами, но не обмолвился ни словом, а почему? Хотел, чтобы она продолжала о нем беспокоиться, вот почему. Не хотел снять с крючка. И он так запросто, как ни в чем не бывало, объявил после ланча: «Да, у меня есть диплом», а ее ожгло, как пощечиной. Она понимала, что должна за него радоваться, но все равно обижалась.