Она оттолкнулась ногой и медленно закачалась, рассеянно поглаживая снизу знакомые шершавые подлокотники. Она смотрела на Дэна, следила за ним с какой-то смутной печалью. Он бросил сигарету, затоптал ее, взял топор и неторопливо направился к ветке, валявшейся поодаль. Ох, что за мир, что за мир. Как там дальше? «Кто бы мог подумать, – всхлипнула ведьма, – что такая милая малышка разрушит мое прекрасное колдовство?»
Да. Эбби встала с качелей и, с каждым шагом все больше преисполняясь счастливой уверенностью, пошла к Реду.
Часть третьяВедро синей краски
Во всех комнатах, кроме кухни, раздвижные двери, и над каждой – резная решетка для вентиляции летом. Окна вделаны так прочно, что не дребезжат и при самом сильном ветре. Холл второго этажа огражден округлыми перилами, лестница изящным поворотом выводит вниз, к входу. Полы деревянные, из старого каштана. Фурнитура медная, вся: и солидные ручки-шишаки на дверях и шкафах, и даже рогатины для шнуров от темно-синих льняных штор, что каждую весну извлекаются с чердака. В каждой комнате и наверху и внизу – потолочный вентилятор с деревянными лопастями, а на крыльце целых три. Вентилятор в холле – шесть с половиной футов в диаметре.
Миссис Брилл желала повесить в холле большую люстру – хрустальную, сверкающую, этакий перевернутый свадебный торт. Глупая баба. Джуниор разубедил ее, сославшись на непрактичность: из-за малейшей, мол, паутинки придется вызывать рабочего с шестнадцатифутовой лестницей, но при этом «забыл» упомянуть, что для другого клиента придумал весьма хитроумный механизм, опускающий при необходимости светильник. Не устраивало Джуниора, конечно, другое обстоятельство – люстра не годилась по стилю. Ведь дом был прост, как ящик, вручную обитый тканью, прост – но безупречен, о чем лучше всех знал Джуниор, который его построил. Он предусмотрел каждую мелочь и лично занимался всем, за исключением того, что лучше поручить специалистам. Мелкую черно-белую плитку в ванной, например, клали двое братьев из Маленькой Италии – района, где не говорили по-английски. Лестница, впрочем, и балясины, входящие в ступени сквозь вручную прорезанные отверстия, и раздвижные двери, почти беззвучно выскальзывавшие из стен, – это делал Джуниор. В обычной жизни он отличался нагловатостью и торопливостью, проезжал знаки «Стоп», не коснувшись педали тормоза и кончиком пальца, жадно заглатывал еду и питье, приказывал заикавшемуся ребенку «наконец разродиться», но при строительстве домов был терпелив как никто.
Миссис Брилл хотела еще бархатные обои в гостиной, ковровые покрытия в спальнях и полукруглый красно-синий витраж над входной дверью. Ничего этого она не получила. Ха! Джуниору практически всегда удавалось ее переспорить. Главным образом, как в случае с люстрой, он ссылался на непрактичность, но, если надо, не стеснялся намекнуть и на дурновкусие.
– Вот что, миссис Брилл, – говорил он, – я уж не знаю почему, но этак не делается. У Ремингтонов не так, и у Уорингов тоже.
Эти два гилфордских семейства пользовались особенным уважением миссис Брилл. И та отступа-да: «Что ж, полагаю, вам лучше знать», и Джуниор действовал по своей задумке. Ведь это, в конце концов, был дом всей его жизни (как у других мужчин бывает любовь всей жизни), и вопреки всякой логике он верил, что в один прекрасный день тут поселится. Семья Брилл въехала и захламила просторные комнаты пошлыми финтифлюшками, но Джуниор сохранял безмятежный оптимизм. А когда миссис Брилл начала жаловаться на изоляцию, на удаленность от центра города, когда устроила истерику, обнаружив на террасе воровские инструменты, Джуниор буквально услышал щелчок, с которым его мир повернулся и встал на положенное место. Наконец-то дом перейдет к нему.
К изначальному, истинному своему хозяину.
В те недели, что Джуниор приводил дом в порядок, прежде чем поселить здесь семью, он приезжал рано по утрам просто ради того, чтобы насладиться волшебно пустыми комнатами и нескрипучими половицами, полюбоваться крепенькими кранами в ванной. Миссис Брилл просила краны, которые видела в парижской гостинице, граненые хрустальные шишаки размером с шарик для пинг-понга. Однако, по мнению Джуниора, единственно разумным было выбрать пухлые белые фарфоровые крестики – их проще всего повернуть мыльной рукой, – и мистер Брилл для разнообразия осмелился высказаться в его поддержку.
Джуниору нравилось смотреть на лестницу и представлять, как по ней плавно спускается его дочь, элегантная молодая женщина в свадебном белом атласном платье. Перед его мысленным взором вставал обеденный стол: по обе стороны – внуки, внуки, в основном мальчики, сыновья его сына, продолжатели рода. Все они взирали на Джуниора, повернувшись к нему, как подсолнухи к солнцу, и слушали его ученые речи. (Возможно, имеет смысл назначать тему разговора на каждый вечер – музыка, искусство, политика.) Ветчина или жареный гусь стояли перед ним и ждали, пока он их разрежет, воду подали в винных бокалах, а салатные вилки заблаговременно охладили – он однажды подглядел, как это делала горничная Ремингтонов.
До сей поры все у него шло кое-как, тяп-ляп – взросление, тайный роман, хромоногий брак, жалкий съемный домишко в убогом районе, – но теперь все изменится. Жизнь начнется по-настоящему.
Но тут, естественно, Линии Мэй взяла да испортила качели на крыльце.
При Бриллах там стояло железное белое чудище с острыми зазубринами, царапавшими спину. Ржавые крюки восьмеркой жалобно скрипели, а тяжелые цепи при неосторожности больно прищемляли пальцы. Но миссис Брилл качалась на этих качелях еще маленькой девочкой, и по тому, с какой тоской она поведала об этом Джуниору, ясно было, что она ту девочку обожает, лелеет воспоминания о прелестном своем детском «я». С железным монстром пришлось смириться.
Бриллы переселялись из дома в квартиру, а потому мебель на крыльце оставили. Миссис Брилл грустно попросила Джуниора заботиться о ее качелях, и тот сказал:
– Конечно, мэм, непременно. – Но, едва Бриллы уехали, влез на лестницу и самолично чудище снял.
Он знал, что требуется взамен – качели с простым деревянным, медового оттенка, сиденьем, с реечными спинкой и подлокотниками. Он повесит их на специальной веревке, белее и мягче, приятнее для рук, чем обыкновенная, и при движении они не будут издавать ни звука – лишь еле слышный благородный шорох, как, представлялось ему, от яхтенных парусов. Джуниор видел такие качели в родном городе, у мистера Малдуна. Тот управлял слюдяными шахтами и жил в доме с длинным крыльцом из лакированных досок, и лакированными входными ступенями, и лакированными качелями.
В магазине и близко похожего не нашлось. Пришлось заказывать, и обошлось это в целое состояние. Он даже не сказал Линии сколько. Она спрашивала, поскольку с деньгами было не очень, первоначальный взнос за дом почти разорил их. Но он ответил:
– Да какая разница? Пусть лучше мир перевернется, чем на моем крыльце останется эта белая кружевная железяка.
Качели привезли не обработанными, как он и просил, чтобы на месте проморить их до нужного оттенка. Он поручил это Юджину, лучшему своему маляру. Другой работник, парень с Восточного берега[42], прикрепил веревки к тяжелым медным кольцам, он был дока в таких вещах, и присвистнул, увидев медь, но у Джуниора имелся личный запас, а что война идет, так не он ее развязал. Наконец качели повесили. Сквозь лак просвечивал древесный рисунок, бесшумные веревки шелковисто блестели белым – и Джуниор просиял от удовольствия. В кои-то веки его мечта стала явью во всех подробностях.
Линии Мэй почти не бывала в доме. Переезд увлекал ее явно не так сильно, как Джуниора. Он этого не понимал. Любая другая женщина прыгала бы от восторга! А Линии все не так: слишком дорого, слишком «футы-нуты», слишком далеко от подруг. Ну ничего, после дотумкает. Он не намерен тратить слова на объяснения. Но вот качели повесили, и ему сразу захотелось похвастать ими перед женой. В следующее же воскресенье утром, едва она с детьми вернулась из церкви, он повез их смотреть дом. О качелях молчал, хотел удивить. Лишь бросил вскользь, что коль скоро до переезда всего пара недель, то, наверное, стоит прихватить с собой несколько уже упакованных ящиков. Линии ответила: «Да, хорошо», но после церкви все медлила. Настаивала, что сначала надо пообедать.
– Пообедаем, когда вернемся, – сказал он.
– Тогда я хотя бы сниму хорошую одежду, – пробормотала она.
– Зачем еще? – недовольно буркнул он. – Езжай в чем есть.
Он пока не заговаривал с ней об этом, но считал, что после переезда Линии следовало бы следить за тем, как она одевается. А то ходит как дома было принято. И почти все сама шьет и себе, и детям, они вечно в чем-то мешковатом, кургузом.
Но Линии возразила:
– Не таскать же пыльные ящики в хорошем платье.
И ему пришлось ждать, пока она переоденется и переоденет детей. Он остался в воскресном костюме. До сих пор будущие соседи, случись им выглянуть из окон – а им случалось, он нисколько не сомневался, – видели его исключительно в комбинезоне, но теперь пора показать себя с лучшей стороны.
В грузовике Меррик сидела между Джуниором и Линии; Редклифф – у матери на коленях. Джуниор выбирал самые живописные улочки, будто надеясь поразить жену их красотой. Стоял апрель, и все вокруг цвело: азалии, рододендроны, багряники. Они подъехали к дому Бриллов – дому Уитшенков! – и он показал на белый кизил и предложил:
– Может, когда переедем, посадишь розы?
Но Линии отмахнулась:
– Какие тут розы! Сплошная тень.
Джуниор замолчал. И встал у парадного входа, хотя со всем, что предстояло выгрузить, разумней было подогнать грузовик к задней двери. Вышел и, дожидаясь, пока Линии высадит детей, смотрел на дом, пытаясь увидеть его ее глазами. Она обязана полюбить этот дом. Ведь весь его вид говорит: «Добро пожаловать», говорит: «Семья», говорит: «Здесь живут достойные люди». Но Линии направилась к кузову за коробками.