Вчера вечером Дэвид был спокоен, даже оживлен, мне казалось, что мое возбуждение перед отьездом в Европу передалось и ему. Паспорта будут готовы сегодня, и я, отправляясь за ними утром, поцеловала его, взъерошенного и сонного. Он зябко кутался в одеяло, пытаясь вернуться в сон. Этой ночью он впервые за все время, что мы приехали в Нью-Йорк, позволил себя ласкать. В нем появилось что-то новое, но что конкретно – я еще не могла определить. Какая-то пугающая меня покорность и молчаливая подавленность. Он не отталкивал меня, не отводил, как прежде, мои руки, не отворачивался от поцелуев, просто каждый раз я наталкивалась на мягкую неподвижность безучастного тела. Мне было жаль его, но все мои попытки растормошить, заставить улыбнуться, поговорить со мной, рассказать, что с ним происходит, кончались ничем. Он застывал и смотрел куда-то в сторону.
Прошлой ночью иногда его объятия становились сильными и порвистыми, словно он хватался за меня, боясь упасть. Уткнувшись в мое плечо, он громко и протяжно всхлипывал. Я гладила его по голове, обнимала, прижимала к себе, укачивала как младенца и шептала успокаивающие слова. Постепенно его тело расслаблялось, дыхание становилось ровным, он ненадолго засыпал, продолжая крепко держаться за меня.
– Быстрее возвращайся, – как-то жалобно попросил он, когда я стояла в дверях.
– Конечно, – я подошла к нему, наклонилась и прижалась губами к его чуть влажному от сна рту. – Это не займет больше часа...
О Дэвид, нежная вязкая сладость моего бытия, как я люблю прикасаться языком к твоим мягким солоноватым губам, с которых могла бы часами пить перламутровую влагу. Как томительно обжигающи столкновения с твоим быстрым горячим языком. Ты все еще робко изучаешь меня, боясь до конца довериться моим губам, моему иссыхающему без твоих поцелуев рту! Ты с опаской входишь и почти сразу же рвешься назад, испугавшись окатившего тебя жара, но через какое-то мгновение все-таки стремишься туда вновь!
Мой желанный, мой чудный мальчик! Знаешь ли ты, как прекрасна искрящаяся бездонность, куда я с такой стремительностью улетаю, обняв тебя двумя руками и чувствуя у своей груди покорность твоего тела?! Жар от твоего живота, прикасаясь к моему, охватывает меня пламенем, и нам необходимо все больше времени, чтобы вернуться в реальность! Возрождаясь, я заново познаю этот мир, снова учусь дышать и двигаться и как прежде изнемогаю от любви к тебе.
Дэвид. Мое дыхание, моя жизнь, моя страсть.
В такси я вспоминала мельчайшие подробности утренних ласк. Тело продолжало гореть, словно не насытившись и требуя продолжения. Неприятным было только то, что Дэвид опять делал все механически, а в конце, с последним ударом о мое тело и жалобным хрипом, его лицо стало мрачным и сосредоточенным, и он снова отвернулся от меня.
Ничего, утешала я себя, приедем куда-нибудь в Лондон, пройдет время, и он снова станет веселым и дурашливым. Мужчины и дети, как известно, не могут быть долгое время несчастными.
На мои звонки в квартиру Эдика долго никто не отвечал. Наконец за дверью глухой мужской голос спросил:
– Кто там?
– Эдик дома?
– Нет...
– А когда он придет?
Дверь открылась. Здоровый детина лет двадцати пяти, в шортах и без майки, с интересом посмотрел на меня.
– Он уехал. Когда вернется, не знаю.
– Как уехал? – сердце трусливо дрогнуло от дурных предчувствий.
– Как уехал? – передразнил меня парень. – Очень просто, сел в самолет и укатил. Куда-то во Флориду. С Юлькой и сыном.
– Как? Ведь он мне должен...
– Что? – заинтересовался тот.
– Он сказал, когда вернется?
– Надеюсь, не скоро, – зло ответил детина. – Им полиция заинтересовалась, и старый дурак решил лучше во Флориде отсидеться. Вы не видели внизу полицейских? Они там со вчерашнего вечера пасутся. А он вам много должен? Не бойтесь, мне можете сказать... Юлька – моя тетка. Старый козел у многих брал! И куда вы все смотрели, неужели не видели, с кем имеете дело?! Сколько же вы ему дали? Двести, триста?..
Я, ничего не отвечая, повернулась и стала торопливо спускаться по лестнице.
Только этого мне не хватало – попасться полиции из-за мелкого бруклинского мошенника! Ну как можно было быть такой идиоткой? Почему я сразу не села в самолет и не улетела? А теперь время потеряно, наверняка нас ищут и уже во всех аэропортах наши фотографии у таможенников. Дура, куда же я могла улететь без паспорта Дэвида?!
А может быть, за мной уже тоже следят?! Вот тот высокий мужчина в темном костюме на противоположном углу, почему так пристально смотрит на меня? В такую жару на Брайтоне и в костюме! Поймал мой взгляд, отвернулся. Судя по внешности и одежде, он явно переодетый полицейский. Опять смотрит на меня. Нет, ушел с женщиной, которая к нему подошла. А может, поняли, что я их заметила?!
Черт меня дернул к этому старику обратиться! Но ведь Наум Борисович к нему послал, хотя, вполне возможно, что тот заодно с полицией. А почему этот коротышка так на меня уставился. Я, даже не оборачиваясь, чувствую, что он пошел за мной! Я прибавляю шаг, пузатый коротышка делает то же самое. Я останавливаюсь у витрины. Слегка повернув голову в его сторону, вижу, как тот тоже остановился в десяти метрах от меня у разложенных на углу ящиков с фруктами и овощами, склонился над помидорами.
Все ясно, за мной следят! Я резко поворачиваюсь и бегу к переходу.
Дорогу мне перекрывает серый лимузин. Я толкаю его, чтобы он проехал мимо, но вдруг заднее окно, поравнявшись со мной, опустилось, и лимузин остановился. Я раздраженно бью ладонью по багажнику: нашли место, где парковаться, прямо посреди перехода! Дверь лимузина открывается и, как в плохом кино, где все нужное происходит как бы неожиданно для героев, тот, кого я меньше всего ожидала увидеть здесь, в Бруклине, да и вообще в моей жизни, выходит из автомобиля.
Господи! Я вижу насмешливую улыбку на Твоем лице, когда Ты смотришь на нас сверху. Тебе смешно. Ты забавляешься. А мое сердце, мое крошечное, скорчившееся от страха сердце делает несколько тяжелых оглушительных толчков, заставляя рвануться навстречу новым страданиям! Или... наконец к избавлению.
Он был в летнем светлом пиджаке и темной футболке, волосы, как в то далекое лето, коротко подстрижены, но лицо непривычно загорелое. Он медленно приближался ко мне. Меня охватил ужас, я должна была повернуться и бежать не оглядываясь. Но он стоял уже рядом и обнимал за плечи. И только теперь я заметила, что он постарел.
В его волосах проглядывала седина, черты лица стали более резкими, вокруг глаз появились морщины, нижние веки отяжелели, отчего казалось, что он не спал несколько ночей. Его улыбка была другой, исчез придававший его лицу особое обяние широкий зазор между двумя передними зубами. Вместо этого сверкала белизной фарфоровая коронка.
– Вот так встреча, прекрасная маркиза! Кто бы мог подумать, через столько лет и в Нью-Йорке, – от него пахло крепким мужским одеколоном, словно он только что вышел из парикмахерской. – Кого-кого, но тебя здесь, на этом континенте, я не ожидал увидеть! Может, правду говорят, что все пути ведут на Брайтон!
– Да, – потеряв голос, прохрипела я, – действительно неожиданно...
– А тебе время на пользу пошло, – отодвинувшись от меня, чтобы лучше разглядеть, произнес он. – Фигура у тебя и была что надо, но молодец, что не расползлась, как многие бабы. Ну а лицо... Ты просто красавица! И так молодо выглядишь! Наверное, молочные ванны по утрам принимаешь! Слушай, я еще не ел, как у тебя со времнем, давай зайдем здесь в ресторанчик, отметим встречу, поболтаем...
Я не понимала, что творю, со мною случился столбняк, вместо того чтобы оттолкнуть его от себя и бежать, я не только согласилась, но с готовностью взяла его под руку и, словно загипнотизированная, глупо улыбаясь, шла за ним. Оглянувшись, я не нашла преследовавшего меня коротышку, все вокруг занимались собой, и до меня никому не было дела. С другой стороны, профессионалы работают так, что слежку заметить трудно. Может быть, кто-то продолжает идти за мной, а я этого просто не замечаю. Сердце от страха снова часто забилось, я непроизвольно крепко сжала локоть Валентина. Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.
ГЛАВА 31
В русском ресторане «Столица» нас встретила восточная роскошь. Темный бархат, громадные позолоченные люстры, витая лестница, зеркала. Судя по дружеским улыбкам, Валентина здесь хорошо знали. Официант, молодой невысокий парень кавказского типа, обслуживал нас быстро и молча. Через пятнадцать минут стол был заставлен тарелками с закусками. Валентин всегда отличался щедростью, и время его в этом не изменило.
Я есть не хотела и ни к чему не притронулась, только сделала несколько глотков шампанского и все крошила между пальцами хлебный мякиш, чтобы как-то скрыть растерянность. А он, казалось, искренне был рад нашей встрече. Внимательно разглядывал меня, и впервые в его глазах я читала изумление. И даже – о, неужели? – восхищение.
Он подробно расспрашивал о моей жизни в Америке, интересовался мужем-американцем, на секунду посерьезнел, услышав, где работал Ларри, но затем, когда заговорил о том, как я похорошела, глаза его снова засверкали внутренним огнем.
О себе он ничего не рассказывал. На мой вопрос, куда исчез и почему даже не попрощался, Валентин рассмеялся:
– Я рванул в Нью-Йорк. Ну а зачем было тебе об этом говорить? Ты училась... – он промокнул салфеткой губы и откинулся на стуле, – была влюблена в меня как кошка, значит, пошли бы сцены, слезы, расставания, запросилась бы со мной!.. Ну а я, ты ведь знаешь, не могу, когда маленькие девочки плачут. Это меня возбуждает...
Жаркая волна страха ударила мне в лицо. Страха и надежды. Неужели он тогда узнал меня, узнал и ни разу ничем этого не выдал?!
– О чем ты говоришь?..
– Я? – Он добродушно потрепал меня по плечу и улыбнулся. – Ни о чем, болтаю чепуху. Мне приятно, что ты меня снова с таким вниманием слушаешь!
Не узнал! Ни тогда, ни сейчас! Давно забытая злость снова захлестнула меня. Захотелось ударить его или сделать что-то такое, от чего ему стало бы очень больно.
Вдруг он вытащил стодолларовую купюру, небрежно бросил на стол, поднялся, взял меня за руку и потащил к выходу.
– Пойдем, ты все равно ничего не ешь, а я хочу показать тебе свою берлогу. Это недалеко...
У меня не хватило сил отказаться. Удивляясь себе, я с радостным возбуждением, словно перед приятным приключением, села в появившийся почти в ту же минуту, как мы вышли, серый лимузин. Я не успела заметить, когда он его вызвал. Скорее всего, шофер следовал за нами до ресторана и ждал где-то рядом, а я этого не видела.
Вообще, с той минуты, как я встретила Валентина, у меня началось головокружение, и я уже плохо соображала, что со мной происходит. Так бывало и раньше, когда я оказывалась рядом с ним. Он обладал удивительной властью надо мной, одним своим присутствием мог парализовать мои движения и мысли.
Дом Валентина находился действительно недалеко, в пятнадцати минутах от Брайтон-Бич и скорее был похож на средневековый замок, чем на дом иммигранта из России. Подьезд к нему был выложен розовым с прожилками мрамором, а само трехэтажное здание было из темно-коричневого крупного камня с множеством разной высоты башен и балкончиков, обвитых чугунной решеткой, небольшими прорезями для зарешеченных окон и огромным фонтаном при входе.
Когда лимузин въехал во двор, за ним закрылись высокие ворота. Двое молодых парней в шортах до колен и черных майках стояли у входа в дом. Увидев лимузин, они разошлись в разные концы двора. Охрана, что ли? – подумала я.
– Это... твой дом? – я не могла скрыть удивления.
– Да, мой, – он мельком взглянул на меня, затем оценивающе посмотрел вокруг, и я увидела в его лице легкое напряжение. – Тебе нравится? Я купил его больше года назад. Отдавали дешево, а я как раз искал что-нибудь в таком роде, на берегу. Руки не доходят начать переделки. Здесь жили иранцы, но решили перебраться в Нью-Джерси. Правда, пришлось помочь им принять это решение!
Он рассмеялся жестко и сухо.
Мы вошли в дом и попали в просторный зал. Здесь было прохладно и темно. Из небольших, расположенных высоко окон проникал несколькими пересекающимися лучами солнечный свет. Стены были сделаны из грубого камня, пол выложен темным крупным паркетом, сводчатый, словно в церкви, потолок поддерживали тяжелые деревянные сваи. В противоположность этой почти средневековой суровости светлела современная легкая мебель: полукруглый белый кожаный диван, низкий стекляный длинный столик с витой, как спираль, подставкой, еще один диван из черной кожи, несколько черно-белых кресел у камина и повсюду узорчатые шерстяные ковры. Наверняка, иранские.
Из широкого проема, входа в столовую, обитого по периметру панелями красного дерева, виднелись массивный обеденный стол и вокруг него тяжелые стулья с резными узкими спинками. Оглядевшись на этой выставке дорогой, но случайной мебели, я, к собственому удивлению, успокоилась и даже развеселилась.
– Сколько здесь комнат? – спросила я.
– Спален? Семь. И семь ванных комнат. Есть еще отдельная квартира для прислуги.
Дверь в противоположной стене бесшумно открылась. Оттуда вышел высокий молодой человек, мельком взглянул на меня, подойдя вплотную к Валентину, стал что-то ему шептать. Я прошлась по гостиной, дойдя до камина, повернулась к ним, но Валентин был уже один и задумчиво смотрел на меня.
– Прости, дела...
Мы вышли через стекляную дверь на участок, ведущий к океану. Здесь на песке стояли глубокие соломенные кресла, деревяные лежанки с цветными подстилками, квадратный стол с зонтом от солнца.
Вокруг до самой воды участок был обнесен высоким сплошным забором.
Я с удовольствием сбросила босоножки и прошлась по горячему песку, затем опустилась на одну из лежанок.
Валентин вернулся в дом и появился через несколько минут с двумя наполненными бокалами.
– Джин и тоник со льдом, – протянул он мне. – Когда-то ты любила этот коктейль...
– Я все еще его люблю! – рассмеялась я.
Мне стало приятно, что он помнил об этом.
Валентин снял пиджак и остался в шелковой футболке. Он, как мне показалось, стал шире в плечах, у него появился небольшой живот, но руки были худыми и жилистыми, на левом мизинце правой руки он носил золотой перстень с крупным рубином. Валентин всегда выделялся из толпы, был броско красив, модно одет, раздражающе уверен в себе и требовал абсолютного подчинения. Тогда, в Москве он казался мне божеством, которому нет равных. Сейчас передо мной сидел тот же человек, вернее, человек с лицом, которое я когда-то ненавидела и без памяти любила, но его вид не вызывал во мне прежнего восхищения, а только любопытство.
Сердце мое, правда, все еще вздрагивало от волнения, руки холодели, даже здесь, на палящем солнце. Но это чувство было другим. Меня забавляло, что он исподтишка наблюдал за мной, следил за моими движениями, откровенно старался угодить. Было бы здорово, подумалось мне, если бы он мною сейчас увлекся. Может быть, судьба на этот раз улыбнется мне. Ведь он здесь всех знает и наверняка поможет купить документы, посоветует, куда лучше уехать!
Да, но как я ему обьясню, кто такой Дэвид и почему мы скрываемся? Сын мужа, который... Нет, так с ходу я ничего не могу придумать, мешает сосредоточиться его внимательный изучающий взгляд. Потом соображу. Пока надо меньше говорить о себе и больше выспрашивать о нем.
– На чем же ты заработал свой первый миллион? – весело спросила я.
– О, не на том, на чем ты думаешь, – засмеялся он. – С тем, детским бизнесом я покончил давно. На нашей родине тогда это был единственный способ заработать деньги для отъезда. А здесь в этом деле слишком большая конкуренция. Да и возраст не позволяет. Мне удалось переправить кое-какие деньги, но их было недостаточно. Гонял такси. Через два года нашел бензоколонку, плохонькую, в опасном районе, вокруг одни латинос и черные, но хозяин, игрок-неудачник, был в долгах и отдавал ее дешево. Так я купил свою первую бензоколонку. Теперь у меня их три. И две мастерские по ремонту автомобилей. И четыре ресторана – один русский, два японских и один с нью-орлеанской кухней. И...
– Почему ты не женат?
– Почему ты решила, что я не женат?! – он снова чувствовал превосходство надо мной. – У меня есть жена.
Мне стало на миг трудно дышать.
– Дети?
– У жены есть дочь от прежнего брака.
– Сколько ей лет?
– Тридцать пять, – он отвел от меня взгляд и стал смотреть на океан.
– Нет, дочери?
– Одиннадцать.
– Как ее зовут?
– Слушай, – откровенно не желая продолжать разговор о своей семье, он присел рядом со мной на лежанке и положил мне руки на плечи, – давай окунемся!
– У меня нет купальника, – его пальцы на моих плечах прожигали насквозь ткань легкой рубашки.
– В доме есть женские купальники... А хочешь – голыми, вспомним молодость! – Он громко рассмеялся. – Только не говори, что ты меня стесняешься! Что в тебе всегда было замечательно – ты никогда, насколько я помню, никого не стеснялась. И ничего не боялась.
О, если бы ты знал, чего стоила мне тогда моя смелость!
– Давай освежимся, – настойчиво попросил он и одной рукой начал расстегивать пуговицы на моей рубашке.
Это было легкое движение, он почти не касался ткани, но мне стало еще жарче. Или действительно невыносимо пекло солнце.
– А как же жена? И дочь? Вдруг вернутся, а мы голые. Или они примут участие...
– А ты злая, – он отодвинулся от меня. – Терпеть не могу злых баб. Не беспокойся, они живут в другом месте.
День еще только начинался, но уже чувствовалось, что сегодня будет душно. Валентин прав, хорошо бы искупаться. И совсем ни к чему его злить, наверняка на волне сентиментальных воспоминаний он не откажется мне помочь. Своими рассказами он только подтвердил, что вращается именно в том мире, где делаются темные дела и поддельные документы там пустяк. А мне бы только вырваться отсюда!
Я решительно поднялась, разделась и встала напротив него. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом, встретившись глазами, замер, затем несколькими движениями сбросил с себя одежду, взял за руку и повел к воде.
За забором с двух сторон открывался длинный пустынный берег. Нигде не было видно ни души. Ветер, словно забавляясь, поднимал небольшие песчаные пирамиды вверх, поиграв, осторожно опускал их вниз, где они рассыпались и терялись среди миллионов таких же искрящихся, слегка пританцовывающих кристаллов.
Вода оказалась холодной, от ног вверх потянулся озноб, тело покрылось гусиной кожей. Я искоса посмотрела на Валентина. Он почувствовал мой взгляд, резко развернул меня и прижал к себе.
– Замерзла? – жарко шепнул он мне в ухо.
– Немного, – снова почувствовав себя тринадцатилетней девочкой, ответила я.
Он прижал меня еще крепче, у меня даже что-то хрустнуло в спине, затем отодвинулся и, уже почти касаясь губами, выдохнул:
– Как я соскучился по тебе, если бы ты только знала, как я соскучился по тебе...
У меня ослабели ноги. Нет, этого не может быть, это все удивительный сон, я просто сплю. Много лет назад я отдала бы жизнь, без оглядки совершила бы любое преступление, чтобы услышать от него эти слова! И вот он шепчет их мне, шепчет искренне, горячо, нетерпеливо, ожидая таких же слов и от меня, а я...
Мне приятно, мне грустно и радостно, я закрываю глаза, целую его дрожащие сухие губы и не хочу думать ни о чем другом...