– Я помню тебя, когда ты только родилась. Я как раз в то лето был у родителей. Ты же знаешь моих родителей? Семеновы. Мы живем на этой даче. Ваши соседи...
Он стоял перед ней, расслабленно держа руки в карманах брюк и с откровенным любопытством оглядывая ее с ног до головы. Он был высокий, очень высокий, она не доставала головой до его груди.
– Я здесь уже пять дней и несколько раз видел, как ты пробегала мимо.
Он улыбался. Между двумя передними крупными зубами был небольшой зазор, это делало его на кого-то похожим, но на кого, она не могла вспомнить.
Катя чувствовала, как сильно бьется сердце. Что-то необычное было в этом высоком, коротко стриженном мужчине, которого она прежде никогда не видела. То ли в том, как он говорил с ней – негромко, отделяя каждое слово. То ли в том, как он неторопливо переводил взгляд с ее растрепанных волос на плотно сжатые губы, плечи, руки, держащие руль велосипеда, и снова на лицо...
– Как тебя зовут? – он протянул ей руку.
– Катя.
Его огромная горячая ладонь словно поглотила ее всю. Он был очень близко. Так близко, что она даже могла рассмотреть, как пульсирует кровь в жилке у него на шее. От него странно пахло. Резко, грубо, смесь незнакомого одеколона и какого-то особого мужского запаха. Так пахло от отца и его друга, дяди Андрея, всегда крепко обнимавшего ее при встрече. Мальчишки, с которыми она пару раз целовалась, так не пахли.
– Я знал, как тебя зовут. Просто проверял. А меня зовут Валентин. Могу поспорить на что угодно, ты этого не знала!
Он продолжал крепко держать ее руку в своей. А она словно вся перелилась в эту большую сухую ладонь и только чувствовала его внимательный взгляд на себе.
– Что с твоим велосипедом?
– Ничего... Колесо спустило. Я хотела подкачать. Наш насос сломался, и я думала попросить у Витьки. Вити Федорова... Вон с той дачи...
– Хочешь, я помогу тебе? – он опять сжал ее руку. – Я сам накачаю.
Жаркая волна прошлась по ее телу и растаяла где-то глубоко внутри.
– Да, – прошептала она.
Он приблизился к ней и благодарно взглянул в глаза. Ей стало страшно, словно они делали что-то недозволенное.
– Пойдем к нам, я поищу в гараже насос, – отпустив Катину руку, он приобнял ее за плечи, приглашая идти. – Насколько я помню, там какой-то был. Остался от старых времен...
Она, сопротивляясь, подалась назад.
– Что, боишься? Да, я совсем забыл, у нас же там всякие чудища прячутся, они тебя съедят. Они ждали, когда же я наконец приеду к родителям, встречу тебя и затащу к ним в гараж!
Он насмешливо улыбался, склонившись над ней. И снова она видела, как часто бьется кровь в выпуклой вене у него на шее.
– Не стыдно? Ты что, меня боишься? – он обиженно нахмурился. – Но ведь я твой сосед. Я видел тебя, когда тебе было несколько месяцев. Ну и уродище ты была! Маленькая, сморщенная старушка, лысая, и глаза закрыты. Все дачники сбежались познакомиться. Столпились вокруг тебя, охали, ахали. Мне было тогда лет десять. Помню, я смотрел на тебя и думал: ну вот, еще одно бедное создание появилось на свет. Зачем? Что миру от ее жизни? А существо будет страдать, болеть, мучиться от обид и предательств. И в итоге все кончится тем же, с чего началось – темнотой... Вру, так я думал позже. И не о тебе.
Он отпустил ее, словно забыв о своем предложении, и двинулся к своему дому.
Она растерянно стояла на обочине и не знала, то ли идти к Витьке за насосом, то ли двинуться за этим странным взрослым. И вдруг он повернулся к ней и сказал:
– Ну что стоишь? Велосипед же надо чинить. Пойдем. Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю. А знаешь, почему мне было грустно, когда я на тебя смотрел? Не потому, что я такой философ был, просто в то лето умер наш пес – Буба. Он был младше меня на два года. Немецкий пудель. Вот так вдруг взял и умер. И я страшно переживал... А у тебя есть собака?
– Нет. Мама не любит собак. Она говорит, они грязные.
В темном гараже пахло плесенью и машинным маслом. Валентин забыл, где включается свет, пришлось ему сбегать в дом за фонариком. Оказалось, что лампочка перегорела, он положил фонарик включенным на пол. Найти насос в полутьме, среди сваленных в беспорядке вещей было трудно, Валентин громко ругал родителей, которые «развели такой бардак». Роясь в хламе, он держал ее все время за руку, словно боялся потерять. Несколько раз отпускал руку, неожиданно касался горячей ладонью ее шеи, проводил по спине, опускаясь к бедрам.
В этот момент она напрягалась, ожидая от него еще каких-то движений. Но ничего не происходило. Он снова брал ее руку в свою и, слегка сжимая, притягивал к себе. При выходе, когда она позади него вдруг споткнулась и повалилась вперед, он резко повернулся и подхватил ее.
– Ударилась? – жарко дохнув в ухо, Валентин больно прижал ее к себе.
– Нет, – щекой Катя чувствовала мягкость его рубашки и снова этот странный мужской запах.
– Где, покажи, покажи! – он вдруг опустился вниз, присел и рукой провел по ее оголенным коленям, затем нежно коснулся щиколотки. – Больно? Ты подвернула или ударилась?
Когда Валентин рванулся к ней, фонарик погас, в гараже стало темно. Из щелей захлопнувшейся за ними двери проникали пыльные струи света. Он был где-то тут, внизу, она его не видела, только по прикосновениям догадывалась о том, что он делает.
Его рука, на секунду сжав щиколотку, снова поползла вверх, еще медленнее, чем прежде. Катя непроизвольно сдвинула ноги и сжала коленки. Пальцы замерли у этой преграды, она услышала его тяжелое и частое дыхание. Вдруг свет фонарика ударил ей в лицо.
– Эй, ты! – громко захохотал он. – Ты меня разыграла! Ничего тебе не больно! Да, маленькая обманщица?! Ты просто захотела меня испугать! Да? Я прав?
Валентин поднялся и приблизил свое лицо к ней. Она на секунду зажмурилась.
– Тебя надо наказать! – он, словно маленького ребенка шлепнул ее несколько раз ниже спины. – Я обожаю розыгрыши, но не в вонючем гараже. И когда это не связано с поломанной ножкой такой хорошенькой обманщицы, как ты...
Он прикоснулся мягкими горячими губами к ее лбу.
– Мне в октябре исполнится четырнадцать, – с преувеличенной обидой сказала она.
– Да? Значит, ты уже совсем взрослая?! – Он обхватил ее за шею и потянул к себе. Кончиком носа пощекотал ее нос, затем губами обхватил его и втянул в себя. Это было так неожиданно, что она резко оттолкнула его:
– Нет!
– Что? – Валентин, откинув лицо назад, внимательно смотрел на нее. – Неприятно?
– Нет...
Свет фонарика светил снизу, освещая только половину его лица. Расширенные глаза соседа были покрыты странной пленкой – казалось, он не видит девочку. Кате стало страшно.
– Я хочу домой...
– Конечно! Глупенькая, чего ты испугалась?! Я же дурака валяю. – Фонарик погас. Он нашел ее руку, поднес к своим губам. – Извини.
И, не говоря больше ни слова, повел из гаража.
ГЛАВА 7
Он стал появляться у них чуть ли не каждый день. Кате не нравилось, что мама часами сидела с ним на веранде, кормила его, подавала ему чай и говорила, говорила... Папа в течение недели был в городе, на дачу приезжал только на выходные, а мама... Она как-то слишком заметно радовалась, когда приходил Валентин, слишком громко смеялась каждой его шутке, слишком радостно поддерживала его подтрунивания над застенчивой дочерью. В присутствии Валентина она все делала не так, как обычно, и это Катю очень расстраивало.
Она уходила к себе в комнату и плакала. Ей было жаль себя, папу, мама же казалась злой и чужой. А Валентин... При нем она становилась особенно неловкой, у нее все падало из рук, она в буквальном смысле спотыкалась на ровном месте. Катя перестала встречаться с дачными подружками. Витька по нескольку раз в день приходил к их калитке, долго стоял, но позвать ее не решался.
Прошла целая неделя Катиных мучений, и в конце концов она решила, что ненавидит Валентина и маму. Ей стало легче. Она, позавтракав, убегала из дома, не дожидаясь, пока он прийдет.
В это утро Катя проснулась позже, чем обычно, было уже около одиннадцати. Выйдя из комнаты, она поняла, что дом пуст. Катя вспомнила, что мама предупредила ее вчера, что уедет на полдня в Москву. Девочка торопливо съела холодный омлет, залпом выпила ледяное молоко, возбужденно думая о том, что впереди ее ждет хороший день. Именно сегодня они договорились с девчонками пойти в гости к приехавшему на лето к бабушке и дедушке Женьке Моторину. Его родители были дипломаты, последние шесть лет жили в Лондоне, где Женька ходил в школу. Наверное, поэтому он смешно говорил по-русски, как будто кривлялся и изображал иностранца.
Сегодня Женька остался один: его старики уехали в Москву, врачам показаться. Он был старше Кати на год, но вел себя, как будто ему все двадцать. Соседских девчонок он презирал, разговаривал с ними насмешливо, а Кате всегда говорил всякие гадости. Но вчера вдруг неожиданно позвал ее в гости, сказав, что у него есть какая-то видеоигра из Америки, которой еще ни у кого нет. Катя согласилась, но с условием, что с ней пойдут еще две ее подружки. Как ни странно, Женька сдался, и договорились в одиннадцать быть у него.
Надо было торопиться. Катя затолкала в рот почти целиком кусок хлеба, в два прыжка влетела к себе в комнату, чтобы переодеться. Вдруг она вспомнила, что мама велела ей сегодня с утра обязательно принять душ, потому что во второй половине дня должны прийти водопроводчики и несколько дней не будет воды.
Катя сбросила с себя майку и шорты, трусики почти сами соскользнули вниз. Она подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Июль еще только начался, но она уже успела хорошо загореть. Можно было подумать, что на ней купальник, так велика была разница между белой грудью и загорелыми плечами и животом. Выдавали только небольшие, словно выписанные тонкой кисточкой, розовые соски и рыжеватые кустики волос между ног.
Она повернулась и попыталась взглянуть на себя со спины. Так она нравилась себе меньше: слишком выступали косточки на позвоночнике и бедра казались плоскими. Нет, спереди она явно лучше смотрится. А если распустить волосы, то вообще ничего!
Послав себе воздушный поцелуй, Катя вошла в душ и встала под теплую струю. Ей было приятно водить скользким мылом по животу, груди, слегка присев и раздвинув ноги, касаться затаенного места, которое она уже несколько раз рассматривала в зеркало и осторожно трогала пальцами, отчего становилось как-то по-особенному приятно.
Она вспомнила Семенова-младшего, его большие руки, горячие мягкие губы. Затем вдруг в ее сознании возникла голая пятнадцатилетняя Танька Рябинина, соседка по даче. Когда Танькин отец затеял ремонт, она приходила к ним помыться и после долго ходила по Катиной комнате голая. У нее была большая торчащая грудь с темными огромными сосками. Танька любила садиться на кровать, широко расставляла ноги и часто гладила себя по груди. Это она показала Кате то самое место, трогать которое было так приятно, и сказала, что все девчонки в ее классе делают это. Дура!
Торопливо ополоснувшись, Катя вышла из душа.
– Здраствуйте! – вдруг послышался откуда-то из глубины дома голос Валентина. – Кто-нибудь дома?
Катя испуганно замерла. Как он вошел? Неужели мама оставила дверь открытой?
– Катюша! – громко позвал он.
Почему он позвал ее, а не маму? Что ему нужно, она его ненавидит и меньше всего хочет с ним встречаться. Может быть, если Катя не ответит ему, он решит, что ее нет, и уйдет. Она слышала, как открылась дверь в спальню родителей, затем в кухню, в чулан, и...
Катя испуганно прыгнула в кровать и накрылась с головой.
– Катенька, что с тобой? Ты спишь, соня? Уже полдня прошло, а ты все спишь... – Семенов сидел уже у нее на кровати.
– Нет... Я больна...– она высунула лицо из-под одеяла.
– Что с тобой? Температура? Что-то болит?
Катя отрицательно затрясла головой.
– Голова болит? – не унимался он. – Зуб? Живот?
Он положил тяжелую руку ей на живот. Катя испуганно дернулась.
– Угадал?! У тебя болит живот! – обрадовавшись ее бурной реакции, он склонился к ней ближе. – Очень болит? Давай я пощупаю, может быть это аппендицит, тогда надо срочно в больницу, я тебя отвезу. Я знаю, мама уехала в город. Если это аппендицит, ждать опасно. Не бойся, я осторожно пощупаю. Если слева будет отдавать...
– Это не апендицит! Это... это... У меня болит горло.
Катя, слыша удары своего сердца, снова натянула одеяло на голову. Вдруг она почувствовала, что по ее ноге под одеялом движется его горячая влажная ладонь. Она непроизвольно дернулась, пытаясь откатиться от него на другой край кровати. Но он поймал ее и, одной рукой прижимая к кровати, другой потянул одеяло с лица.
– Катенька, – его горячее дыхание обожгло ее щеку, – не бойся меня! Что ты дрожишь, это же я... У тебя волосы мокрые, ты принимала душ?
Он приблизил свое лицо и притронулся губами к ее губам:
– Девочка моя, ты чудо! Ты даже не представляешь, какое ты чудо! Все эти дни я просто с ума сходил, когда приходил сюда, а тебя не было дома. Я даже ездил на велосипеде, искал тебя по всему поселку... Ты пряталась от меня?
Катя не дышала. Она боялась пошевелиться, а Валентин, продолжая держать ее голову крепко двумя руками, целовал ее влажные волосы, шею, ухо. Она слышала его тяжелое дыхание, словно он давно и долго бежал к ней, чувствовала, что его руки опускаются ниже и, проникнув под одеяло, уже гладят ее голые плечи. Неожиданно он с силой рванул с нее одеяло и одним движением забросил всего себя на Катю.
– Что вы делаете?! Не надо! Пожалуйста, не надо! – задыхаясь под тяжестью его большого тела, испуганно заплакала она. – Мама! Мамочка!
– Не бойся, девочка, ничего не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю, – жарко шептал он ей в волосы. – Мама уехала в город, у нас есть время...
Что-то твердое вдавливалось ей в живот, жесткая ткань брюк больно елозила о ее голое тело. Она уперлась руками ему в плечи, стараясь оттолкнуть от себя. Оглохнув, часто и громко дыша, он уткнулся ей лицом в шею, жесткими пальцами сжимал Катину, недавно пробившуюся, маленькую грудь, старался ногой раздвинуть ее крепко сжатые коленки.
– Не надо, – просила Катя. – Ну пожалуйста, не надо! Мне больно...
Она лежала под ним голая, ей было жарко, стыдно и страшно. Пытаясь освободиться, Катя упиралась Валентину в грудь, головой вертела из стороны в сторону, избегая его влажных поцелуев. Она понимала, что самое главное – это не дать раздвинуть ноги, но именно этого он добивался, туда в беспамятстве стремился, ломая сопротивление ее сжатого страхом тела.
– Пустите меня, – плакала она, – не надо, мне больно... мне больно...
– Девочка моя, – шептал в бреду этот большой чужой человек. – Как ты пахнешь! Какая ты замечательная! Я ничего не сделаю, не бойся! Только немножко раздвинь ножки... Только чуть-чуть... Будь хорошей девочкой... Обещаю, я ничего плохого не сделаю...
Он поймал Катины губы своим ртом, и ее крик затонул где-то в глубине его горла.