— Кроме того, ты мне нужна. И всегда была нужна. Я не обманываю тебя, в отличие от моего Жана, я всегда держу слово. В конце концов я вернула бы тебе эту малышку Сюдян.
Миели чуть не до крови прикусывает губу.
— «Перхонен» давно пыталась меня убедить. Сюдян с самого начала не испытывала ко мне глубоких чувств. Она просто хотела сбежать с Оорта. Я обойдусь без нее.
— Хорошо. Но почему же тогда ты не шагнула со стены? Почему до сих пор носишь эту безделушку?
Она показывает на цепочку из камней на лодыжке Миели, сделанную после того, как они вместе с Сюдян выполнили Большую Работу, — подвижную совокупность комет, связанных волокнами ку-нити. Кожа под цепочкой внезапно холодеет.
— Позволь мне кое-что сказать тебе, Миели. Когда становишься бессмертной, когда получаешь все, чего хотела, начинаешь задумываться, зачем тебе все это. Сюдян сожалеет, что рассталась с тобой. Она тоскует по тебе.
Она лжет. Миели крепко зажмуривается и плотно закрывается крыльями. Она больше не будет служить Пеллегрини. Что сказала бы ей «Перхонен»? Быть собой. Корабль уговаривал ее отказаться от бесконечных поисков Сюдян и начать новую жизнь.
Но какой теперь в этом смысл? Как я могу вернуться на Оорт? Вор был прав. После того, что сделала со мной богиня, я больше не принадлежу тому миру.
Миели расстегивает обвивающую ногу цепочку. И на мгновение удивляется, как вору удалось так легко с этим справиться. Чтобы разъединить оортианские камни, требуется короткая песня. Миели сидит на самом краю. Если выпустить цепочку из рук, она упадет прямо в разверстую пасть Сатурна, вечно жаждущего поглотить детей. Миели перебирает камни. Они все разного цвета. Выборы, моменты, нанизанные на общую нить. Она вспоминает первый поцелуй в ледяной пещере, когда открылся скафандр Сюдян, и оттуда пахнуло влажным теплом поддерживающих жизнь жидкостей. Вспоминает день, когда они на борту «Перхонен» покинули Оорт. И Венеру, где Сюдян забрала сингулярность. Последнее, что Миели видела: грустное эльфийское лицо, тающее под напором информационного ветра черной дыры Амтора, словно сливки в кофе, но все еще обращенное к ней.
Обращенное к ней.
Сюдян оглядывалась.
Миели крепко сжимает пальцами цепочку. Потом медленно и бережно оборачивает ее вокруг ноги, напевая песенку, замыкающую петлю.
— Что я должна сделать? — спрашивает она Пеллегрини.
Подкрашенные губы Пеллегрини слегка изгибаются в полуулыбке.
— Это интересный вопрос. Мы заперты здесь, скрываемся и не имеем возможности установить контакт с сестрами. Я не сомневаюсь, что они уже приступили к заключительной фазе борьбы. К резервному плану, разработанному на тот случай, если вам с Жаном не удастся выкрасть у Чена камень Каминари.
— И в чем же состоит этот план?
Пеллегрини вздыхает.
— Как ты думаешь, чем можно объединить Основателей? Только общим врагом. Миели, из тюрьмы «Дилемма» ты вытащила не только моего Жана. Есть еще одно существо — Абсолютный Предатель, поставивший в тупик архонтов Саши. Это своего рода аномалия теории игр. Я не все понимаю, но мои гоголы утверждают, будто он представляет наибольшую опасность, если не считать Драконов. Хаос во Внутренней Системе свидетельствует о том, что моя сестра в голове Жана разблокировала его, а это значит, что губернии скоро запылают. — Она хмурится. — Хотелось бы мне знать, почему моя сестра сначала не заполучила камень. Если бы она завладела артефактом, мы узнали бы об этом. Узнала бы вся Вселенная.
Миели старается глубже дышать, чтобы метамозг остудил ее эмоции, чтобы вернуть себе твердость и профессионализм. Позже найдется время для искренней грусти и для создания новых песен.
— Зинда о чем-то таком упоминала, — говорит она. — Большая Игра видит угрозу в Чене. Они задумали операцию по его устранению, но что-то не получилось. Вор выяснил, как Чен завладел камнем Каминари: он получил его на флотилии зоку поблизости от останков Юпитера. — Что если камень предназначался Чену?
Смех Пеллегрини напоминает звонкий стук жемчужин. Не в силах остановиться, она садится рядом с Миели и прикрывает глаза ладонью.
— Конечно, — отвечает богиня, вытирая слезы. — Ах, мой Жан, ты опять меня провел.
Миели ловит себя на мыслях о воре. Как бы она ни относилась к его смерти, все перекрывает тоска по «Перхонен», но, несмотря на различия, они неплохо работали вместе, и порой она его понимала. Почти. Мысль о том, что он мог погибнуть вместе с «Перхонен» или попасть в лапы Чена, усугубляет ее боль.
— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает она.
— Теперь это не имеет значения, дорогая. Важно то, что ты абсолютно права. Большая Игра каким-то образом перехитрила бедного, сверхсамоуверенного Матчека. Они заставили его поверить, что он завладел камнем Каминари. А это означает, что камень у них.
Пеллегрини прикасается к щеке Миели, ее кольцо холодит старый шрам.
— Моя дорогая красавица Миели, мы обе по-прежнему можем заполучить все, что хотим, и даже больше. Но сначала тебе придется принять свое наследие. Ты должна стать частью Большой Игры зоку.
Глава шестаяВОР И АРСЕНАЛ
— И так, полковник, что ты об этом думаешь? Грандиозная идея, не так ли?
Барбикен лучезарно улыбается, а я покачиваю портвейн в бокале в такт своим мыслям.
Я щурюсь, глядя на термоядерную вспышку, после которой на истерзанной поверхности Япета образуется новый кратер. Дети и спички. Эта мысль дает мне ниточку, и дилемма неожиданно разрешается.
Я улыбаюсь Барбикену.
— Согласен! Твоя объективность и искренность восхищает меня и моих друзей. Если позволишь, я ненадолго выйду за пределы Круга и посоветуюсь с ними по поводу изменений в сделке.
Старейшина зоку кивает, отчего его цилиндр энергично покачивается.
— Естественно!
Он машет рукой в сторону серебристой границы Круга.
Я допиваю портвейн, вежливо киваю Чеховой и переступаю черту.
Резкое освобождение от замков Шредера, замыкающих Круг, вызывает головокружение. В поле зрения появляется интерфейс спаймскейиа. В тот же момент исчезает иллюзия гостиной. Я оказываюсь в безликой белой трубе, созданной из интеллектуальной материи и заполненной инертным утилитарным туманом, похожим на цветочную пыльцу.
Я сразу же ускоряю свое внутреннее время до максимума, приемлемого для моего дешевого синтбиотического тела. За спиной, в окружении викторианской мебели, дерева и бронзы, Барбикен и Чехова застывают, словно статуи. Еще одна приятная неожиданность: члены Ганклуба слишком хорошо воспитаны, чтобы выйти из Круга следом за мной.
Из наплечной сумки я достаю яйцо из компьютрониума. Оно тяжелое, холодное и очень красивое, словно снесено одной из птиц Фаберже. Глядя на рисунок в стиле модерн, легко забыть о сложной системе теплоотвода и миниатюрном до уровня атомов вычислительном устройстве внутри. На одно только это яйцо ушла большая часть моих доходов от транспортной пирамиды, но без него я не смог бы поддерживать вир книжной лавки и сохранять информацию Сирра. Перед тем как доставить реконструированную пулю Вана в Ганклуб, я тщательно стер с нее все следы.
Мысленным приказом я открываю через яйцо кват-канал.
Матчек?
Ответ поступает через несколько секунд.
Да?
Помнишь, ты говорил, что хотел бы помочь Миели?
Долгая пауза.
Это было так давно. Но я помню.
Его голос изменился... Стал старше? У Ауна странное представление о времени. Интересно, сколько лет прошло в вире?
Ты еще можешь ей помочь, говорю я.
Скажи, что именно я должен сделать?
Кват доносит эхо такого сильного воодушевления, что у меня сводит зубы.
Несколько мгновений я молчу в нерешительности. Может, лучше просто сократить потери до минимума, сбежать отсюда, а потом отыскать другой путь? Нельзя втягивать в это дело Матчека. Какое я имею на это право?
Я встряхиваю головой. Надо спешить, и другого выхода у меня нет.
Хорошо, Матчек. Слушай меня внимательно. Запоминай и точно выполняй мои указания.
Я формирую сложную мысль, накладываю ее на изображение скаймскейпа и отсылаю Матчеку. Он с энтузиазмом принимает послание.
Затем я проверяю статус ядерных боеголовок, проданных юнцам зоку под видом детализированных копий Царь-бомбы. Любой не слишком внимательный проверяющий мог бы принять их за самые большие водородные бомбы, когда-либо изготовленные на Земле, тогда как на самом деле это замаскированные кват-передатчики. В середине у них имеются ионные ловушки, связанные с такими же устройствами в нуле Вана, а сложный состав слоев дейтерия и трития создан таким образом, чтобы послать тщательно смодулированный нейтринный сигнал, способный пройти сквозь световые годы свинца — или хотя бы сквозь стены Арсенала Ганклуба.
Несколько Царь-бомб, к моей радости, еще не использованы, хотя термоядерная война уже в полном разгаре. Я вижу, как Матчек запускает кват-линию в одну из бомб, словно джинна в бутылку. Я даю себе клятву загладить свою вину перед мальчиком, а потом молюсь всем воровским богам, чтобы они дали мне сил вынести тяжесть всех моих обещаний.
В противном случае нас ждет эпический провал, как любят выражаться зоку.
— Мы будем счастливы принять ваше предложение, — говорю я Барбикену по возвращении в Круг, — однако...
— Что такое?
Я с сомнением смотрю на старейшину зоку.
— Не могли бы вы в ответ оказать мне одну услугу? Мне бы очень хотелось сопровождать вас и посмотреть знаменитый Арсенал. Может, я и дезертир, но я все еще солдат и люблю инструменты своего ремесла.
— Конечно, почему нет! — восклицает Барбикен. — Это наименьшее, что мы можем для тебя сделать.
Чехова разочарована. Я уверен, что ей не терпится принять истинный облик и покончить с этим делом. Но это было бы невежливо: Круг создан Барбикеном, и, покинув его, она потеряла бы лицо — и сцепленность. Я приветливо ей улыбаюсь, она сердито хмурится.