Меня удерживает внезапная мысль.
А что сказала бы «Перхонен»?
Я так и слышу голос оортианского корабля, тихий, словно трепет крыльев бабочки.
Я знаю, что с тобой происходит, Жан. Ты избегаешь мальчика. А время идет. Я ничем не могу помочь, а Миели все еще не на свободе. Прекрати ныть и делай то, что должен сделать.
Вот чего не хватает мне на «Леблане» при всех здешних сокровищах. Голоса, который говорил бы только правду.
Вир книжной лавки сохранился неизменным — что само по себе подозрительно — зато Матчек изменился. Теперь он выглядит старше — примерно одиннадцать или двенадцать лет. Он поднимает голову, когда я вхожу, хмурится и продолжает читать. Ауна нигде не видно.
Я пододвигаю стул и сажусь рядом.
— Привет, Матчек.
Он не реагирует.
— Как дела?
Молчание.
Я внимательно присматриваюсь к нему. Волосы стали длиннее, и в них уже появился проблеск седины. А в глазах мелкими осколками льда заблестела пронзительная голубизна. Я гадаю, не играл ли он снова со скоростью времени. Я очень старался изолировать вир от корабельных систем, но не уверен, что этой защиты достаточно, чтобы остановить будущего Отца Драконов, если ему станет скучно. А впрочем, это может быть просто адаптация мыслеформы.
— Что ты читаешь?
Большая часть книг в вире содержит сжатые разумы жителей Сирра и мысли Ауна, и такое чтение вряд ли принесет какую-то пользу, если только не стремиться стать одержимым джинном или похитителем тел.
— А твои друзья здесь?
— Разве тебе не все равно? — наконец говорит Матчек.
Я откашливаюсь.
— Знаешь, я подумал, что нам пора поговорить как мужчина с мужчиной.
Он захлопывает книгу, крепко прижимает ее к груди обеими руками и смотрит на меня.
— О чем?
— О многих вещах. Я хотел поблагодарить тебя за помощь и...
— И рассказать о том, как похитил меня? Или о том, что мои папа и мама мертвы?
В его глазах полыхает холодная ярость, так хорошо знакомая мне по прежнему Матчеку, которого я знал.
— Почему ты мне не сказал? — Он швыряет книгу в окно лавки. Оно не разбивается, а только громко дребезжит в раме. — Когда ты собираешься выпустить меня отсюда?
Я потираю переносицу. Ситуация становится предельно серьезной. «Леблан» обладает достаточной компьютерной мощностью для полной физической имитации, недавнее полусонное состояние уже исчезло, но я сомневаюсь, что это хорошая идея.
— Послушай, Матчек, — осторожно начинаю я. — Тебе известно, почему родители поместили тебя в тот вир на берегу? Они хотели, чтобы ты был в безопасности. На тот случай, если с миром произойдет что-то ужасное и они больше не смогут сами тебя защитить. И я только пытаюсь...
Я невольно сглатываю. Я уверен, Боян и Наоми Чен не одобрили бы моего намерения использовать их сына в качестве вирусного оружия массового поражения. Но иногда я становлюсь таким же рабом обстоятельств, каким был мой почти-сын Исидор: когда замок щелкает и я вижу единственный выход, трудно не схватить первый же попавшийся под руку инструмент.
Я не могу смотреть Матчеку в глаза, поэтому встаю и подхожу к ближайшему книжному стеллажу. И прислоняюсь к нему. Голубые с серебром корешки тысяч книг Сирра осуждающе поблескивают в полумраке.
— Я только хочу, чтобы ты знал: я никогда не собирался причинить тебе вред. Ты здорово помог мне на Япете, и я уверен, Миели будет тебе благодарна.
— Мне все равно. Я вас обоих ненавижу.
— Ты должен мне поверить. Я бы все тебе объяснил, когда ты был бы к этому готов, клянусь. А откуда ты узнал? Это Аун рассказал? Аун в облике твоих друзей?
Они могли бы мне помочь, но если это устроили они, я...
— Нет, не они. — Он шмыгает носом. — Это ружье.
Я оборачиваюсь. Матчек ссутулился в кресле, опустил взгляд на руки, а в глазах стоят слезы.
— Сначала было так интересно снова получить тело, хоть и призрачное, как у джинна из бутылки, — говорит он. — Я отыскал «Леблан». Я мысленно обратился к нему, и он впустил нас, как ты и обещал. А потом я увидел ганскейп. Ждать было скучно, и я с ним поиграл. Мои друзья помогли мне подключиться.
Я мысленно застонал.
— Там был спайм для каждого орудия. А у некоторых даже имелись Царства, чтобы можно было их испытать. Одно орудие называлось гостган, оно сохранилось с Первой Федоровистской войны.
О дьявол.
— Я не знал, что это такое, и задал вопрос. Ружье сказало, что я начал войну, это было в каком-то месте под названием Радужные Небесные Врата. И что по моей вине погибли люди. Я разозлился. Я думал, оно лжет. Хотел его уничтожить и начал стрелять. Из всех орудий.
— Матчек...
— Жан, ружье солгало?
Я вздрагиваю. Он впервые назвал меня по имени.
— Ты так много знаешь о лжи. Скажи, оно солгало?
Я опускаюсь рядом с ним на колени. Хочу прикоснуться к нему, взять за руку, но он смотрит на меня с такой яростью, что я физически ощущаю ее в воздухе, как статические заряды.
— Нет, оно не солгало. Но и не сказало всей правды. Имя того, кто все это сделал, действительно было Матчек Чен, это правда. Но это был не ты. Просто кто-то такой же, как ты.
— Это был я. Ружье рассказало мне и о гоголах тоже.
— Это не совсем так. Не все гоголы одинаковы. Поверь, я это знаю. С тем что-то случилось, произошло что-то плохое, и он так и не смог оправиться.
— Что это было?
Я вздыхаю.
— Не знаю.
— Как же я могу быть уверен, что не закончу так же, как он?
Его широко распахнутые глаза полны отчаяния.
— Я не знаю, Матчек. Не знаю. Но я верю, что мы сами можем решать, какие мы есть. Если тот, другой Матчек тебе не нравится, стань кем-то еще.
— Так вот почему ты так делаешь, — говорит он. — Ты надеваешь другие лица, потому что тебе не нравится тот, кем ты был?
— Иногда.
— Я видел, как ты это делал. Но внутри ты оставался все тем же.
— Извини, Матчек, — отвечаю я. — Я не умею заботиться о других. Я знаю, там, на пляже, ты был счастлив. Я не хотел уводить тебя оттуда. Но выбора у меня не было.
— Ты как-то говорил, что у нас всегда есть выбор.
— Нет, не всегда.
— Как же тогда узнать, есть выбор или нет? — Он вскакивает из-за стола. — Ты говоришь все это, только чтобы я заткнулся! Хочешь избавиться от меня, чтобы спасти свою глупую подружку! И даже не знаешь, зачем!
Он толкает меня со всей силой, какую позволяет вир, и я едва не падаю.
— Матчек, это неправда!
— Замолчи! Ты только и знаешь, что врать! Ты и сам так говорил, когда был другим! Оставь меня одного!
От удивления я растерянно моргаю.
— Что значит другим...
Отец хочет побыть один.
У меня перед глазами извилистыми светящимися змеями вспыхивает Аун. Вир раскалывается и выбрасывает меня. Через мгновение я уже стою в голубом коридоре «Леблана», а глаза жжет, но это реакция на внезапный переход из вира в Царство, а не слезы.
— Ладно, мерзавцы, я все испортил! — кричу я в пустой коридор. — Но вы тоже хороши! Почему вы его не остановили?
Мне никто не отвечает.
Я ищу в своих мыслях намек на присутствие Ауна, но ничего не нахожу.
— Поговорите со мной! Покажитесь!
Опять ничего. Грудь разрывается от праведного гнева.
— Выходите, или я разберу свой мозг на части, но найду вас. Чего вы ждете?
Ждем, когда ты выполнишь свое обещание, говорит Принцесса-трубочист. Передо мной стоит маленькая босая девочка с деревянной маской на лице, в запачканной сажей одежде. Она совершенно не вписывается в голубое мета-Царство «Леблана».
Я разглядываю Принцессу. В прорезях маски тлеющими угольками блестят ее глаза, и я не могу определить, то ли это гнев, то ли жалость.
— Почему ты никогда не показываешь лицо? — спрашиваю я.
Потому что люди при встрече отдают мне свои лица.
— Мне знакомо это чувство.
Ты нашел хоть одно, которое тебе понравилось бы?
— Не думаю. Но я стараюсь. И в этом мне нужна ваша помощь. Я должен узнать, что произошло во время Коллапса.
Мы не можем тебе этого сказать.
— Для шантажа нет никаких причин. Я поклялся Таваддуд, что...
Ты не понимаешь. Большая часть нас утеряна. Мы лишь осколки и фрагменты, простейшие контуры и голоса. Мы Сирр, и мы пустыня дикого кода. Именно там скрыты нужные тебе ответы. Верни нас и наших детей, и мы вспомним все для тебя.
Мне не видно лица под маской, но мне кажется, что она улыбается.
Или ты сам все вспомнишь.
А потом она исчезает. Только в коридоре остается слабый запах дыма.
Я возвращаюсь в рубку и, пока Карабас ведет корабль, смотрю на потоки Сатурна цвета кофе с молоком.
Я начинаю думать, как восстановить город, как получить сцепленность с Нотч-зоку, чтобы создать Чашу размером с Землю. Чуть позже в хрустальном сердце корабля на мое лицо медленно возвращается улыбка.
Барбикен прав. Пора начать другую игру.
Глава девятаяМИЕЛИ И БОЛЬШАЯ ИГРА
В тени Гектора Лакричные зоку и «Цвайхендер» дожидаются, когда к ним приблизится гражданская война Соборности.
— Я хочу, чтобы все поскорее началось, — говорит Зинда. — Может, пойдем в Круг или в Царство, чтобы скоротать время?
Миели и ее наставница по Большой Игре расположились в центральном жилом отсеке корабля. Отсек напоминает свернутый в цилиндр фантастический лес в миниатюре — с корявыми дубами размера бонсай и мелькающими среди них малюсенькими зеленоватыми гуманоидами. Миели сидит на лесной полянке, в круге камней, едва достигающих коленей, наслаждается теплом крошечного корабельного солнца, у которого есть даже своя орбита, и вдыхает густой запах хвои и прогретой земли. Это вызывает у нее воспоминания о собственном садике.
— Если я и научилась чему-то, пока воевала, — отзывается Миели, — так это тому, что большая часть времени проходит в ожидании. А тут все кажется мне... знакомым. Тут мне лучше, чем в ваших Кругах и Царствах. — Она улыбается. — Кроме того, не хочу забывать о физическом мире, тем более перед боем. Кое-кто... сказал однажды, что реальность никуда не исчезла, она здесь, словно спрятанное внутри яблока лезвие. Соборность всегда забывает об этом. Я не собираюсь повторять эту ошибку.