скучил?
Он прикрывает рукой лицо.
– Жизнь на Марсе была… весьма познавательной, – говорит он. – Не могла бы ты уменьшить жар? Боюсь, мои глаза не выдержат.
– Как скажешь.
Ей достаточно одной мысли, чтобы испарить его и залить в мыслеформу в своем вире. Гоголы не знают, что делать с драгоценностями зоку, и она просто оставляет их рассыпанными по полу в зале черной дыры, словно забытые игрушки.
Они вдвоем стоят в вире рядом с журчащим фонтаном под звездным небом. Теперь она тоже во плоти, облаченная в любимое платье, в самой царственной мыслеформе из ее Библиотеки. А он повторяет тот же облик, в котором пришел, все в том же превосходно сидящем темно-синем костюме, но кажется немного старше, чем она помнит. Он потирает переносицу.
– Так-то лучше, – говорит вор.
– Правда? Разве ты не был доволен предыдущей сущностью? Твоей Раймонде она очень нравилась. Бедняжка. Она, наверно, очень по тебе скучает. – Она поправляет кольцо. – Может, надо было перенести ее сюда, вместе с остальными людьми с Марса.
– Жозефина…
– Неужели ты думаешь, что можешь играть с мелкими людишками, а потом безнаказанно приползти обратно ко мне? Твои другие сущности так и поступили. Как ты считаешь, что я с ними сделала?
– Я думаю, ты проявила абсолютную справедливость. – Он разводит руками. – Мне сказали, что ты приходишь сюда, чтобы помолиться богине. И я поступил так же.
– Чего ты хочешь?
– Как ни странно, я пришел по делу.
– Понятно. А почему бы мне не приказать своим гоголам прямо здесь и сейчас поглотить тебя и наконец выяснить, есть ли у тебя в голове что-то полезное?
– Не надо оскорблять меня предположением, что я не принял меры предосторожности, – отвечает он, постукивая пальцем по виску. – Только тронь меня, и все, что я пришел предложить, сгорит. Я имел в виду тронуть с дурными намерениями, – усмехаясь, добавляет он.
– Не испытывай мое терпение, Жан.
– Мне нет необходимости его испытывать.
– В таком случае ты понимаешь, что не стоит медлить.
– Разве? Даже здесь, когда у нас в запасе все время мира? Когда каждая минута стоит меньше базовой пикосекунды? После того как мы не виделись – ну, по крайней мере, я не видел тебя – почти две сотни лет? Ты с возрастом становишься еще более нетерпеливой.
Она вздыхает и усаживается на ступеньки фонтана.
– Это не удивительно, когда приходится идти по канату между сестрами и братьями Основателями, способными вонзить нож в спину, и фанатиком, который возжелал победить смерть. При этом приходится еще и следить, чтобы они в своей смехотворной войне не разорвали Систему в клочья. Это совсем не то, что проектировать здания и заводить любовные интрижки на Марсе.
Он опускается рядом, но предусмотрительно выбирает ступеньку пониже. Затем он обхватывает руками колено и отклоняется назад.
– Я понимаю. Потому и пришел сюда. Похоже, ситуация ухудшится.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Матчек Чен завладел камнем Каминари.
Она глубоко вздыхает.
– Почему ты говоришь об этом мне?
– А как ты думаешь? Потому что я собираюсь его украсть.
Она смеется.
– Я должна была это предвидеть, – говорит она. – И я полагаю, тебе требуется моя помощь?
– Не совсем так. – Он берет ее левую руку. Ладонь у него теплая и крепкая. – Жозефина, если я потерплю неудачу, ты знаешь, каким будет мой конец.
Он взмахивает свободной рукой, и между большим и указательным пальцем неожиданно появляется цветок с яркими заостренными лепестками.
– Он поможет тебе отыскать меня, когда это произойдет. То есть если ты этого захочешь.
Она берет цветок. Умный маленький вор. В материи Цветка закодирована информация, переведенная ее гоголами в форму вира. На молекулярном уровне лепестки представляют собой бесчисленные ряды остроконечных соборов, содержащих данные. Они устанавливают рамки модальной логики и доказуемые свойства работы нейронов, как у гогола. Цветок – это пустая оболочка личности, ждущая своего заполнения.
– Как это романтично, Жан, – произносит она. – Ты просишь меня спасти тебя из тюрьмы даром? А не лучше ли попросить напильник в пироге?
– Ты никогда не была сильна в кулинарии, особенно в выпечке. И я даже на миг не допускал мысли о том, что из тюрьмы можно выбраться даром.
Она на мгновение замораживает его в замедленном времени, а сама отдаст приказ боевым гоголам проверить цветок на наличие ловушек. Гоголы ничего не находят. Только тогда Жозефина возвращает нормальное течение времени и вдыхает аромат цветка. Тонкий приятный запах с оттенком меда, напоминающий о лете.
– Жан, – говорит она, ощущая в груди странное тепло. – Это ведь Матчек. Ты потерпишь крах, и, мне кажется, сам об этом знаешь. Зачем ты идешь на это? На Марсе, среди маленьких людей, ты был счастлив.
– Я не думал, что для тебя это имеет значение.
– Не имеет. Я просто считаю, что, присматривая за тобой, оказываю услугу Системе.
Он опускает взгляд.
– Однажды я беседовал с женщиной Каминари, – отвечает он. – Еще до Вспышки. Не смотри на меня так, это не то, что ты думаешь, мы были просто друзьями. Но как-то раз на Ганимеде мы ударились в философию. Она говорила, что Вселенная – это игра. Значит, мы – участники этой игры. И нам не дано увидеть недозволенные ходы. Как в шахматах. Черно-белое поле сулит идеальную свободу, но правила создают невидимые преграды. Две клетки вперед, одна влево. Одна влево, весь ряд вперед или назад, одна вправо. И это все, что мы видим. На то есть свои причины, сказала она. Алгоритмическая сложность. Вселенная – это квантовый компьютер, и с течением времени выведение какой-то структуры становится предпочтительнее, чем создаваемые ею помехи. Отсюда правила и схемы. Такова игра. Но если проведешь в ней достаточно много времени, начнешь видеть игровой движок, лабиринт квантовой схемы, цепляющиеся друг за друга контуры, прямые и обратные ходы.
– Все это похоже на обычную болтовню зоку, – презрительно усмехается Жозефина.
Вор вздыхает.
– Возможно. После этого она заговорила об их древней легенде, о существе с миллиардом жизней, называемом Спящий. В конце концов коалиция тысячи гильдий убила его, и Спящий выронил маленький заржавевший кинжал. Но хватит об этом. Я устал от игр. Марса стало недостаточно. И ты права, я здорово запутался. Хочется чего-то новенького.
– И ты думаешь, что камень тебе в этом поможет?
– Не знаю, но хотелось бы попробовать.
– Жан, я знаю тебя, как никто другой. Ты никогда не остановишься. Всегда найдется что-то, что ты захочешь украсть.
Он бросает на нее притворно скучающий взгляд.
– Ну, не знаю, – говорит он. – Я думаю, еще разок, и хватит. Но, может быть, всегда так думал. – Он поднимается. – Прощай, Жозефина. Если нам суждено встретиться еще раз, это произойдет по твоей инициативе.
– Разве я позволила тебе уйти? – спрашивает она более суровым тоном.
– Да я и не ухожу. Я никогда не рискнул бы сюда прийти, если бы собирался уходить. Это всего лишь моя новая ветвь, созданная специально для тебя. А твой контур самоуничтожения? Я его давно уже украл.
– Жан…
Она тянется к его основе, к его мыслеформе, но уже поздно.
– Знаешь, это неплохая практика на будущее. Даже если разветвляться перед прыжком в никуда, надо иметь решимость сделать это самостоятельно. Прими это как комплимент, Жозефина: если бы мне предстояло прийти сюда впервые, мне было бы нелегко собраться с духом. Береги себя. Рад был повидаться.
Он закрывает глаза. Вздрагивает. Мыслеформа стоит все так же, грудь поднимается и опускается, но Жозефина знает, что гогола внутри уже нет.
Она еще долго сидит на ступеньке, смотрит на неподвижную фигуру вора, на его застывшее, умиротворенное лицо. И вертит в пальцах цветок. Наконец она встает и ласково прикасается к лицу Жана рукой, на которой кольцо.
А потом начинает размышлять, как выгоднее выдать его Матчеку Чену.
7Миели и Лакричные зоку
Квантовый спам-дождь застает Миели за пением в ее новом садике.
Она сидит в тени молодого водооткачивающего дерева и напевает мелодию, меняющуюся по тону и темпу. Мелодия помогает смарт-кораллу отрастить тонкие щупальца, обвить ими почву и сделать ее плотнее, чем может слабая гравитация Обширной Чаши. В теплом и влажном воздухе чувствуется кисловатое дыхание водооткачивающего дерева. В песню Миели вплетаются пронзительные крики молодых пауков ананси. Они проворно бегают по ветвям, оплетая их алмазными нитями паутины. Горизонт изогнут дугой. Высоко над головой ледяное, слабо просвечивающее небо, а за ним точно такие же сферы.
Только часть окружающего мира реальна, насколько вообще здесь что-то можно считать реальным. Как и большинство обитателей Супра, Миели теперь член Хёйзинга[19]-зоку, зоку Кругов. В пределах своего Круга она вольна определять реальность и ее законы по собственному желанию. Она поеживается при воспоминании о мучениях при создании Круга, когда ее мир сначала превратился в плоскую картинку без третьего измерения, а потом – в серый туман, где физической формой обладали только звуки.
Лишь после подсказки Зинды Миели неохотно трансформировала свою тоску по Оорту в желание и через камень Хёйзинга вплела его в волеизъявление зоку. Уже в следующее мгновение несколько тысяч членов сообщества прислали ей кваты готовых оортианских Кругов и спаймов Царств – начиная с мегапроектов конструирования игровых Царств и заканчивая подробнейшими описаниями Кругов с исследованиями тендерной динамики в оортианском кото. Последний проект Миели нашла самым многообещающим, но, реализовав его, обнаружила, что общение в этом мире возможно только через пение и движения крыльев, а сексуальная активность исключена полностью. Тем не менее этого было достаточно, чтобы создать клочок реальности, совпадающей с ее воспоминаниями.
Теперь она могла представить себе, что вернулась в Оорт. Почти.