– Что теперь? – спрашивает Зинда.
– То, что всегда бывает перед последним сражением, – отвечает Миели. – Будем ждать.
19Вор и Абсолютный Предатель
Я смотрю на пламенеющее небо и на Абсолютного Предателя, сжимаю в руке судьбоносный камень и пытаюсь думать. Выход есть всегда.
Может, это и есть выход?
Вир с убийственными подробностями демонстрирует битву на Сатурне. Рукотворная оболочка над ним разваливается. На боку гигантской планеты появляется кипящий водоворот, который может быть только черной дырой, испускающей фонтан икс-лучей.
Чаши расколоты, Полосы сломаны. На поверхности боевые роботы и зоку в измененных обличьях сдерживают натиск зверей фон Неймана – медлительных, но живучих существ, превращающих любую материю в свое подобие.
Зоку переориентируют масс-потоки разрушенных структур в небо, используя их в качестве импровизированных орудий, выбрасывающих металлические частицы, которые обладают кинетической энергией целого поезда. Районы разбиваются под их ударами, словно жуки на ветровом стекле.
Над Чашей Ирем творится что-то странное. Там повисла эскадрилья районов, но они не пытаются разрушить Чашу, а, наоборот, защищают ее от других судов Соборности. Аун еще сопротивляется. Но этого недостаточно. Абсолютный Предатель пока не пустил в ход Драконов, но при необходимости не замедлит это сделать.
Я сосредоточиваю внимание на пространстве за кольцами Сатурна. От кораблей зоку практически ничего не осталось. Битва за зеркала почти закончена, и идеальная отражающая поверхность квантовой структуры поворачивается, чтобы выжечь оставшиеся очаги сопротивления зоку.
В конце концов я чувствую, что больше не могу этого выносить.
Я делаю шаг вперед.
– Эй, – начинаю я. – А ты ничего не забыл? – Я поднимаю руку с камнем. – Дай мне уйти вместе с Матчеком, или я открою ловушку и посмотрю, как ты сумеешь справиться с Драконом.
Абсолютный Предатель презрительно усмехается, и на мальчишеском лице появляется выражение холодной жестокости.
– Жан, я прекрасно тебя изучил, – заявляет он. – Я могу предугадать каждое твое движение. И я буду точно знать, когда ты решишься это сделать. Как ты думаешь, почему я до сих пор позволяю тебе его держать? Я не могу к нему притронуться, зато могу тронуть тебя. Как только ты решишь его открыть, я тебя уничтожу. Но ты еще не готов рисковать мальчишкой. Тебе придется выдумать что-нибудь получше. – Он садится на песок и снова смотрит на небо. – Осталось недолго, – говорит он.
Я смотрю на Жозефину. Открывающаяся дверь камеры. Мы с ней станцевали очень долгий танец.
– Он ведь я, не так ли? – спрашиваю я. – Аномалия из тюрьмы «Дилемма», но рожденная из семени ле Фламбера. Ты готова потерять меня?
– Жан, я никого не теряю, – отвечает она. – Я выигрываю. Ты никогда не был врагом, им была смерть.
Помоги мне, просят ее глаза.
– Матчек, – шепчу я, – помнишь ту игру на борту «Леблана»? Игру с временем?
Он кивает, напряженно вытаращив глаза.
Это стоит попробовать. Абсолютный Предатель контролирует это место, но сам вир рожден воспоминаниями Матчека, он очень похож на тот земной пляж, где мальчик провел не одно столетие. А мне необходимо всего лишь мгновение.
– Давай еще раз в нее сыграем.
Матчек закрывает глаза. Воздух вокруг нас становится плотным и тягучим. Трудно разговаривать.
– Это не поможет, – шепчет Жозефина. – Ему известно, к чему ты стремишься. Он знает, что ты предпримешь дальше. Он знает все. – Она грустно улыбается. – Прости, Жан. Если бы я не проиграла, я желала бы оставить тебя при себе. Но теперь уже слишком поздно.
– Мы оба знали, что ничего не получится. Но однажды ты открыла для меня дверь, и этим могла бы заслужить прощение. – Я наклоняюсь к ней ближе. – Но если ты действительно хочешь, чтобы я тебя простил, вытащи отсюда мальчика. Если ты доставишь его к Миели, у нас появится шанс. – Я передаю ей протокол запасного выхода, установленного на тверди губернии. – Если бы нам удалось хоть на мгновение лишить его контроля над виром…
Она качает головой.
– Прости, Жан. Я не могу. Я не могу с ним бороться. И не потому, что пришлось бы бороться с самой собой, это я делала не раз. Но сейчас это все равно что бороться с богом, видящим все твои поступки, никогда не допускающим ошибок, заставляющим поступать против собственной воли…
У него должна быть какая-то слабость. След, говорил он. Я очень хорошо помню, как тюрьма «Дилемма» формировала мое мышление, заставляла смотреть на мир сквозь решетку сотрудничества и предательства.
– Что же он такое? Как его победить? Дай мне какую-нибудь подсказку!
Жозефина напряженно сглатывает.
– Он видит, что я делаю, – жалуется Матчек. – Он сопротивляется.
Жозефина нервно теребит бриллианты своего ожерелья, сжимая каждый из них.
– Имитации, – произносит она. – Абсолютный Предатель говорил, что перебирает имитации, чтобы предугадать наши действия, и при этом мы даже не сознаем, что мы всего лишь имитации.
Я вспоминаю направленное на меня дуло оружия и свое двойное отражение в зеркальных очках Абсолютного Предателя за мгновение до того, как он нажимает на курок. Опять зеркала. И в этом обрывочном фрагменте есть проблеск идеи.
Я хватаю Жозефину за руку.
– Запомни, – говорю я. – Если увидишь шанс, выбирайся отсюда. Обещай, что доставишь мальчика к Миели.
– Обещаю, – шепчет она.
Время возвращается к обычному течению. Абсолютный Предатель неожиданно оборачивается к нам и с любопытством поглядывает на Матчека.
– Это интересно, – заявляет он. – Хотел бы я узнать, как ты это сделал.
– Спроси свою маму! – с вызовом бросает Матчек.
Абсолютный Предатель делает шаг вперед и протягивает к Матчеку мальчишескую руку.
– Думаю, я заберу тебя прямо сейчас, – говорит он. – Будет любопытно выяснить, сильно ли ты отличаешься от Прайма.
Я отталкиваю Матчека себе за спину и поднимаю поддельный камень.
– Нет, – говорю я. – Если хочешь поиграть, играй со мной.
Абсолютный Предатель смотрит на меня с любопытством.
– Знаешь, – начинаю я, – в тюрьме «Дилемма» я постоянно кое о чем думал. Как бы я себя чувствовал, играя в дилемму заключенного с самим собой? Не с копией, а действительно с собой. С тем, кто идеально предугадывал бы все мои шаги. Что бы я сделал? Очевидно, я выбрал бы сотрудничество, поскольку мы оба думаем об одном и том же и принимаем одинаковые решения. Очевидно, выбрал бы предательство, поскольку, что бы я ни сделал, это не повлияет на то, что сделаешь ты. Но тебе тоже нужно об этом подумать. Почему бы нам это не выяснить? Надо отвечать за свои слова. Давай устроим симметричную игру. – Я глажу пальцами камень. – Это будет ничуть не хуже дилеммы. Я решаю, открыть ли камень и когда это сделать, а ты пытаешься это предугадать. Если ты действительно стал мной, в решающий момент можешь меня уничтожить. Превосходное соотношение. А если я этого не сделаю, что ж, мы останемся при своих интересах.
– А если я в любом случае уничтожу тебя?
Я приподнимаю брови.
– Ну, значит, ты допустишь ошибку. Думаю, это не слишком большой выигрыш. Что скажешь?
– Ладно, – соглашается он. – Еще одна дилемма в память о давних временах.
Он вытягивается, расплывается и превращается в меня, в белой тенниске, шортах и зеркальных очках.
– Давай, неудачник. – В руке у него удлиненный серебристый автоматический пистолет. – Хочешь тоже получить оружие? Или тебе хватит твоей игрушки?
Я осторожно вывожу ближе к поверхности похищенного гогола Чена, чтобы одним усилием мысли можно было превратиться в него, открыть камень и выпустить содержащегося там Дракона.
– Спасибо, мне и так хорошо.
– За стиль можешь получить несколько призовых очков.
– Кто бы говорил. А ты теряешь очки, угрожая маленьким мальчикам.
Он поднимает оружие.
– Мне кажется, мы с тобой играем в разные игры, Жан.
– О да. Конечно. Бум-бум.
– Очень смешно.
– Дежавю.
Я пристально смотрю на свое отражение в очках и думаю о том, чтобы открыть камень.
Я ищу спусковой крючок в своих воспоминаниях.
Мальчик из пустыни, пойманный солдатами.
Когда обрушится первый удар, я его открою.
Мужчина с серебряными часами поднимает руку. Рука Абсолютного Предателя, держащая пистолет, слегка вздрагивает.
Я улыбаюсь. Нет. Тюремная камера и книга на коленях. Когда отворится дверь, я открою камень.
Нет, не это.
Другая тюрьма. Другой я. Зеркальное отражение зеркального отражения. Когда он нажмет на курок, я открою камень.
Я вижу, что ему это не нравится. Палец на курке напрягается.
Ладно. У меня еще много воспоминаний. Он увлекся игрой и снова перенесся в тюрьму. Хорошо. Нельзя останавливаться.
Я сделаю это,
когда Миели проломит стену моей камеры,
когда я проткну себе ладонь сапфировым осколком,
когда обнаженная Раймонда сыграет первую ноту на пианино,
когда Исаак разобьет третью бутылку,
когда я дойду до конца Перехода между Рождением и Смертью.
Жизнь вора разворачивается дальше и дальше, подгоняемая обрывочными воспоминаниями и ассоциациями. Абсолютный Предатель неподвижно замер. Я вижу, что это работает. Теория мышления. Моделирование чужого поведения. Я стараюсь создать проблему Жана ле Фламбера во всей ее полноте, заставить его сформировать мою полную имитацию, не одного, а многих и многих меня.
Камень откроется,
когда Сюэсюэ перестанет улыбаться,
когда я выйду из разума Сумангуру,
когда закончится рассказанная Таваддуд история,
когда начнется Коллапс.
Я не могу победить его в одиночку, но эти имитации должны появиться где-то в губернии, а из каждого ларца, из кажд