Да, в Осетии наши солдаты и осетины перемолотили немало нелюдей. Володька, помню, рассказывал. Лежит такое тело в милицейской форме — один погон лейтенантский, другой сержантский. А рядом перец, у которого в удостоверении сотрудника МВД Грузии справка об освобождении из колонии.
В итоге погибло полтора процента населения Южной Осетии — несколько тысяч человек, что для маленькой республики катастрофа. Примерно столько полегло и грузин. В три раза больше раненых.
Урока грузинским оккупантам хватило аж до 2008 года. Ну а потом вечная история — Америка с нами, Маккейн брат родной, а может, вдарим? Тем более президент почти такой же, как и прошлый герой Цхинвала — с дурдомовской справкой. И ударили…
Америка с нами
Многие грузины сильно напоминают украинцев — то же нежелание дружить с реальностью, те же мифы, та же страсть к майданам и революциям роз, то же националистическое беспокойство. И все закономерно заканчивается кровью, агрессией и геноцидом неугодных народов или социальных групп.
Просто у каждого свои этапы большого пути, свои подвиги и свои недочеловеки. У хохлов — Дом профсоюзов, Донбасс с разорванными бомбами детскими телами, «унтерменши-шахтёры» и клятые москали. У националистов-грузин Сухуми, Цхинвал, низшие расы абхазов и осетин.
Об этом как-то не принято сейчас вспоминать в приличном обществе, но по кровавости деяния весёлых и хлебосольных грузин вполне могут соперничать с подвигами бандеровцев в самых ярких и диких их проявлениях.
И ещё — у упоротых грузин, как и у упоротых хохлов, Россия во всём виновата, в том числе в дождливой осени и снежной зиме. Только оккупанты не сало, а шашлык сожрали. Зато американец — он хороший. Он добрый.
Такая черта есть у многих маленьких или несостоявшихся народцев во враждебном окружении — прилипнуть к Большому Брату, просочиться во все структуры его общества, жить припеваючи. Отлично грузины чувствовали себя в Персии. Потом в России. После Октябрьской революции некоторое время они также искренне обожали пришедших туда немцев. Потом славословили по отношению к Москве. И всех старых хозяев они всегда предавали и начинали поливать грязью, как только перебегали под новую сильную руку. Ну, такой национальный менталитет.
Теперь они активно пытаются подлизаться к пиндосам, но с теми такие фокусы не проходят. Там только бизнес, ничего личного.
Если смотреть в дальнюю перспективу, рано или поздно Грузии придётся снова молить Россию о новом Георгиевском трактате. Очень уж времена неспокойные настают на Земле, малым народам выживать будет трудно. И снова мы станем их старшим братом. И всё пойдёт по веками наезженной колее…
В Баку ветренно
— Карабах! Карабах!
До сих пор этот шум стоит у меня в ушах.
Площадь Ленина — одна из самых больших в мире. Она была ограничена набережной, похожим на старинный седой замок Домом правительства и современными многоэтажными гостинцами-близнецами «Интурист» и «Апшерон». Её и избрали для своих игр митингующие.
Совершенно фантастическое зрелище — гигантская, гудящая, как улей, возбуждённая толпа. Говорят, там до миллиона человек собиралось. И огромное количество машин. Реют азербайджанские флаги, среди которых затесались и парочка турецких. Митингующие костры жгут метров двадцать высотой и в ритм орут: «Карабах, Карабах» И при этом впадают в какой-то транс. И так неделя, другая, без перерыва, ни на секунду не замолкая. Миллион глоток, костры — язычество какое-то. Или зомбирование сознания…
В Баку прибыл я в 1986 году по распределению в Военную прокуратуру Бакинского гарнизона. Очаровательный был город. Полностью интернациональный. Азербайджанцы даже не были там большинством, да и свой язык знали не слишком хорошо. Все общались по-русски, притом практически без акцента. Жили достойно, спокойно, своей восточной полуфеодальной жизнью с редкими вкраплениями социализма и руководящей ролью КПСС. Все на своих местах — русские нефтяники, армянские сапожники, азербайджанские колхозники и партноменклатура. Каждый, как положено в сословном и клановом обществе, занимал строго свою нишу, из которой выходить и не задумывался. К власти отношение было, как Богом данной — никто и не думал бузить. Коррупция и хищения были системные, вписаны в повседневную жизнь. Желание у всех довлело одно — заколотить побольше бакшиша, поэтому в магазине тебе не давали сдачи, а руководство обирало продавцов, готовя дольняшку своему начальству. Цеховики, хищения — все как положено на Кавказе, но как-то внешне достаточно безобидно, мол, а разве может быть по-иному? Такое тёплое болото, где, в общем-то, если не лезть напролом, было всем комфортно. Против Москвы бунтовать — такое никому даже в голову не приходило. В отличие от Грузии, которая всегда держала фигу в кармане.
Надо отметить, что в быту азербайджанцы, во всяком случае, бакинские, достаточно покладистые и добродушные люди. И в Баку был такой свой колорит, неповторимый дух, энергетика — старые улочки и дворики, чайханы, собрания уважаемых людей. Эх, ностальгия.
И тут на глазах все это начинает разваливаться. Весь уклад трещит по швам. И постепенно люди начинают звереть.
Говорят, Империя, как и пирог, сначала объедается по краям. Вот с этих краёв и начался развал Красной Империи.
Национальные противоречия там были всегда, как и по всей России. На бытовом уровне. Кто-то кого-то в должности обошёл, кого-то затирают, угнетают, где-то только землякам дают подниматься по карьерной лестнице. Но это все было достаточно безобидно. До определённого часа.
И вдруг как туча в «Мастере и Маргарите» на горд Ершалаим на Кавказ наползала тень Перестройки.
«Перестройка — мать родная,
Хозрасчёт — отец родной.
На хрена родня такая,
Лучше буду сиротой».
Как на дрожжах стали расти растерянность, агрессия и нищета.
Республики тогда снабжались куда лучше России. Поэтому в продовольственных, промтоварных магазинах в Баку было почти всё. Потом Горбатый со своим чёртовыми законами о кооперации, предприятии и внешнеторговой деятельности стал активно гробить финансовую систему, увеличивать денежную массу и вымывать из страны массовые товары. И всё начало пропадать.
Мне это напоминало чем-то выступление циркового фокусника — тот машет палочкой, говорит «пеки-феки-меки-хозрасчёт-перестройка», и с полок исчезает очередной товар.
Сегодня захожу в магазин — исчезли фотоаппараты, которых было полно. На следующий неделе куда-то делись цветные телевизоры — стоили они тогда громадные деньги, были очень неважные по качеству, но и их смели как хлеб в голодный год. Постепенно полки приобретали идеальную чистоту — наверное их для пущего эффекта пылесосили. Однажды зашёл в промтоварный магазин в центре Баку и не увидел там вообще ничего. Шаром покати. Хоть увольняй народ. Одновременно с этим рос чёрный рынок.
В один прекрасный день исчезли спички. Вообще — без объяснений и перспектив. Нет их нигде, и зажигай газ, чем хочешь. Доходило до смешного. Наши солдатики в войсковой части нашли лупу, фокусировали свет на вате, та загоралась, и они тогда прикуривали.
Одновременно начинался демонтаж силовой системы. Мало кто помнит, но демонизация той же милиции началась при Горбачёве. Валом шли статьи, что шибко много власти у ментов. Даёшь правовое государство, чтобы никто в тюрьмах не сидел, и мента можно было со смаком по матери посылать. Такие же наезды были на прокуратуру и суды. Закон слабел не по дням, а по часам. А на марше был гуманизм с нечеловеческим лицом.
Митинги, какие-то собрания идиотские пошли. Сначала официальные, потом полуофициальные, а затем запрещённые. Все это на фоне развенчания советской идеологии, которое проводили советские же газеты. Объявилась вдруг куча недовольных и обиженных.
И в возникающий идеологический вакуум, как воздух в насос, вдувался тешащий самолюбие обывателя национализм — мы же лучше, мы умнее, мы здесь хозяева, а все остальные пришлые завоеватели. Все залеченные в СССР националистические болячки обострялись. Из каких-то реликтовых националистических глубин общественного подсознания поднимались уже подзабытые исторические счёты, взаимное озлобление и претензии тысячелетней давности.
И народ постепенно распоясывался. И организовывался. Стройная устойчивая советская система начинала давать системные же сбои.
Что это было? Человек существо социальное. С детства он вырастает в рамках — «можно-нельзя». Воспитанием, потом законом, правилами, традициями, уложениями достигается баланс между этими понятиями, позволяющий жить и личности, и обществу уравновешенно и полноценно. А тогда пошёл процесс постепенного, пока ещё осторожного, расширения границ «можно». Неторопливо, шажок за шажком, чтобы подопытные успели привыкнуть и освоиться в новом качестве.
Можно советскому человеку идти на несанкционированный митинг протеста? Конечно же, нельзя. Как комсомол, партия, общество посмотрят… А тут оказывается, что можно, только если клянёшься в верности КПСС и затрагиваешь свои вопросики — развития национальной культуры. А можно выкликнуть лозунг — долой, даёшь? Нельзя?… Но теперь-то можно.
И так вот шаг за шагом территория «можно» расширялась за счёт «нельзя».
И всё это под заунывные завывания Москвы об активном политическом творчестве масс, под оголтелую огоньковскую антисоветскую пропаганду, под «Прожектор Перестройки» и «Взгляд». Ломались стереотипные взгляды, очернялись герои былых времён. Шла идеологическая антисоветская обработка под видом торжества нового мышления. Постепенно людей подводили к мысли, что они живут в хреновой стране. А вот за бугром настоящий рай со свободой и колбасой. И давно пора передавать бразды правления в правильные руки.
Потом территория «можно» вышла на уровень насилия. Оказывается резать чужих можно! И пошла резня.
Фергана, Казахстан — разгорались и тухли горячие точки — тогда ещё были силы глушить это всё.
Потом пришла очередь Кавказа. Карабах — это запал, который взорвал к чертям Закавказье и горит до сих пор.