ар выстрелил; змея мгновенно свернулась кольцом и исчезла за кустом камыша.
Скворец, который видел, как змея упала на землю, быстро и молча подлетел к уступу, сел на него, посидел немного и спокойным голосом, умиротворенно, переливчато посвистывая, запел песню голосом, в котором чувствовалось облегчение, вспрыгнул в углубление над уступом, побыл там немного, снова выскочил, сел перед скалой и долго-долго пел как будто для нас с Тураром.
Кауро-пегий
Во времена Тюркеша жил бедняк Жолдыбай. Был у Жолдыбая из скота один-единственный кауро-пегий конь. В скачке не позволял он другим обгонять себя. Брал призы на многих состязаниях. Баи и бии завидовали и старались любым способом заполучить коня, а если из этого ничего не получится, то даже погубить кауро-пегого. Просили у Жолдыбая колку: подарить им кауро-пегого. Но не соглашался Жолдыбай. Понял, наконец, бий, что ничего не выйдет, и приказал своим шабарманам[2]: «Поймайте и приведите кауро-пегого». Шабарманы решили окружить кауро-пегого на пастбище и поймать его. Почуял кауро-пегий, что прибывшие — чужаки, прорвался сквозь кольцо и поскакал в сторону аула…
Поняли шабарманы, что гнаться бесполезно, не дастся он в руки, и смертельно ранили кауро-пегого. Изнемогая от раны, животное не далось в руки преследователей и доскакало до дому. Увидел Жолдыбай измученного коня и очень скорбел о гибели единственного своего скакуна.
Длинногривый вороной
Во времена домбриста Есбая в роде таз был уважаемый в народе зажиточный человек по имени Копен. У Копена было, как говорят, тридцать лошадей, пять верблюдов, 40–50 баранов. В один год случилась суровая зима и весь скот погиб во время бурана. Погиб и скот Копена, остался только один вороной жеребец. Вороной жеребец, грива которого спускалась до колен, весной все искал свой косяк, не давался в руки, не позволял запереть или привязать себя, со ржанием носился вокруг аула. Увидя это, Есбай сказал: «Бедняга скотинушка тоскует, видно, в одиночестве» — и сочинил кюй[3]. Так и распространился он в народе как кюй Есбая «Длинногривый вороной».
Пегий конь
В давнее время юноша по имени Мамбетали отправился в аул родственников по матери и встретил по пути растянувшийся кош. Мамбетали поздоровался со старцем — главой коша, рассказал, куда едет. Оказалось, что они перекочевывали в ту же сторону. Проехали довольно далеко, когда вдруг ожеребилась пегая кобылица, что шла в конце коша. Тогда старец сказал: «Светик мой! Ты гость, присоединился к нам в пути, эта кобылица ожеребилась тоже в пути, значит, путь наш будет удачен, пусть жеребенок будет моим подарком тебе» — и отдал Мамбетали пегого жеребенка. Завернул Мамбетали новорожденного жеребенка в шапан[4], привез к нагашы попас некоторое время и отпустил в табун.
Через несколько лет верховой конь Мамбетали упал в яму и погиб. Остался Мамбетали пешим; поехал он тогда к табунам своего нагашы и стал набрасывать аркан, чтобы поймать статного гнедого, которого приметил до этого. Сколько ни бросал, аркан все цеплялся на шею пегого. В конце концов Мамбетали привел домой пегого коня и стал выезживать. Ездил он на пегом на охоту и много раз бил волков и лис. Жеребенок, что когда-то родился в пути, стал теперь пегим конем. Мамбетали, конечно, и не думал, что тот может скакать в байге, и не включал его в состязания.
Как-то в соседнем ауле устроили той, поехал Мамбетали туда. Увидел он скакунов, которые должны были участвовать в байге, и подумал: «Испытаю-ка и я пегого», привязал пегого в ряд со скакунами, а сам встал в сторонке. Пришел сыншы посмотреть скакунов, которых пускали в бег, и сказал: «Приз на этих скачках получит вон тот пегий. Конь, видно, старый. Видать, давно мучается мыслью: „Эх, даже перед смертью не удалось мне ни разу посостязаться с другими!“ Не мучайте животину, отдайте ему приз сразу».
Не понравились биям, которые привыкли получать первые призы и надеялись получить их и в этот раз, слова сыншы. Ат-айдаушы вывел скакунов, которые должны были участвовать в байге, и объявил, что завтра на заре их отправят от комбе. Мамбетали тут же посадил мальчика по имени Есен на пегого и отправил его с участниками скачек.
Когда по утреннему холодку кони цепью рванулись вперед, пегий остался позади. Все дальше скакали они, и все больше отдалялись скакуны друг от друга, разрыв между ними становился все больше. Когда пегий, который шел сзади, разогнался, он стал бежать быстрее. Постепенно догнал тех, что были впереди, и стал обгонять их. Так Есен доскакал до последнего каракшы и спросил: «Кто впереди?» — «Первыми идут Акбакай и Каракер, они только что проскакали», — ответил каракшы.
Усышал это Есен и рванулся на пегом вперед. Пегий разгорячился, помчался стрелой и быстро догнал Акбакая и Каракера. Сдержал пегий бег, поскакал вровень с ними, а когда вдали показались люди, вырвался вперед и помчался еще быстрее. На расстояние между холмами обогнал Акбакая и Каракера. Люди с нетерпением ожидали коней и, когда вдали показалась едва различимая точка, решили: это приближается Акбакай, он и раньше не уступал первого места в состязаниях; но оказалось, что это пегий конь.
Никто, кроме сыншы, не верил, что пегий пришел первым. Особенно хозяин Акбакая, бий, не сдавался: «Пегий поскакал не от комбе, он присоединился по дороге, поэтому и приз принадлежит мне», — сказал он, но тут подъехал ат-айдаушы. Люди окружили его. «Видел ты у комбе пегого коня?» — спрашивают. Тогда ат-айдаушы говорит: «Когда все кони вместе умчались вперед, пегий оставался в самом конце».
Ничего не смогли поделать бии, приз был вручен пегому коню. Мамбетали получил приз, отдал его Есену, а сам вернулся домой. Народ, собравшийся на скачки, был доволен. Особенно рад был один домбырашы: вот, мол, один конь простолюдина стоит тысячи коней биев, — и сочинил, говорят, кюй «Пегий конь».
Предание о тулпаре
Отец наш был человеком небольшого достатка. Однако был гордым, не позволял живой душе топтать себя. По обычаю того времени, племя, которое устраивало тризну — ас, за год вперед объявляло «сауын[5]». Это значило, что надо заранее готовить скакунов для скачек и силачей для борьбы. Наш край по-старому относился к Усть-Каменогорскому дуану. Видать, уездный начальник объявил каждому волостному управителю, чтобы готовили коней к асу. По Сулусаринской волости очередь готовить коня выпала на наш аул.
Теперь осталось найти подходящего коня. Табунщики говорили, что есть скакун по кличке Кокдауыл. Он будто бы проскакал от сопок Коянды до аула раньше дождевой тучи и не дал ни одной капле дождя упасть на человека, что ехал на нем.
Мать наша, Камка-байбише, думала иначе: «Вон в том вороном с зелеными глазами трехлетке, на котором ездят во время перекочевок, скрыта резвость. Думаю так, потому что, когда я еду на нем и мимо него скачут неоседланные кони, глаза у него начинают огнем сверкать и он так вздыхает, что бока западают. Видать, страдает от унижения, что его используют только для перекочевки».
Атбеги подумали, поразмыслили и решили готовить обоих коней — а там видно будет. Так и готовили их все лето, поили кобыльим молоком, растирали почки таволожника и скармливали им. Когда совсем подготовили, стали испытывать, пускали вскачь на целый день; до обеда обгонял Кокдауыл, а после обеда — Карашегир. В конце концов повели на ас Карашегира, у которого при долгой скачке не перехватывало дыхание.
Во время байги на Карашегире скакал мой отец, Касым. Видать, был легким джигитом, не в тягость коню.
И вот на берегу реки Тунликти началась байга. Скакунов погнали за семьдесят верст. И вот почему: чтобы слабые задохнулись и сдохли и пришли самые выносливые и быстрые.
Говорят, что когда распорядитель аса, хан Алданазар, отправлял двух своих скакунов, Мысыккурена и Канжирена, то сказал:
— Если только уроните мою честь перед чужаками, обоим срублю головы!
Да разве угроза и насилие, богатство и слава властны над тем, что дано природой — не получилось так, как говорил хан: впереди 360 коней пришел Карашегир. Не устал и доскакал животинушка, несмотря на то, что испугался препятствия, что встретилось по дороге, и с десять верст проскакал в обход. Черным почернел Алданазар-хан от страшного гнева, да пожалел рубить головы коням — только отхватил саблей по уху у каждого.
В тот год богачи из соседнего племени прислали человека к нашему отцу, предложили стать сватами, чтобы получить в подарок скакуна, а когда из этого ничего не вышло, попытались выкрасть Карашегира. Все лето держал днем на привязи, ночью — в юрте, но не отдал Карашегира врагу наш отец. Отчаялись воры и затеяли тяжбу во время съезда биев в арамоле. Вот какие у них были доводы: «Жеребенком он родился от нашей кобылицы. Его мать купил Садибек и так и не заплатил половину стоимости. Поэтому Карашегира надо отдать нам!»
Но только Абай, который был на том съезде избран тобе-бием, вынес справедливое решение, не дал наглецам рта раскрыть. Так и остался Карашегир у своего хозяина.
Жарыктык, пока не умер от старости в 28 лет, так и не дал обогнать себя на байге. Когда в год смерти Карашегира он упал в высохший колодец и силачи джигиты не могли вытянуть его, он услышал топот копыт табуна, который с криком прогоняли мимо, и сам выпрыгнул из глубокого колодца — благородных кровей был тулпар!..
Лебедь
Давно, в годы набегов и войн, люди в спешке бросились откочевывать от врага; два мальчика, братья, потерялись, отстали от своих. Один мальчик, видать, был очень маленьким, другой — постарше; остались с одним лишь луком в руках. Идут вдоль берега озера, еды у них нет, идут, думают, может, птицу подстрелят или зверь встретится. Проголодались. Но ничего не встретили. Идут, идут. Только посередине широкого озера, словно две красавицы, плавают два лебедя. Хотелось бы подстрелить лебедя, да лебедь — птица священная, боятся два недоростка убить его. Так и ходили вокруг озера, долго ходили, и тот старший подумал: «Эх, была не была, подстрелю-ка я ту, что поменьше, самку, а самца трогать не стану, самку подстрелю». Вытащил стрелу и начал подкрадываться, глаза загорелись, подкрадывается. Так и подстрелил лебедя, который оказался поближе к нему. Подстрелил — и тут же у мальчика отнялись рука и нога. Опечалился он, что остался без руки и ноги, что не может теперь ходить, как прежде. И заплакал он: «Зря я подстрелил лебедя, зачем я только стрелял в него, даже если бы умирал, не должен был стрелять, дурак!» После того, как он подстрелил лебедку, лебедь взмыл высоко в небо, стал кричать на разные голоса, взмахивал крыльями, отчаянно махал ими, камнем падал вниз, трубно курлыкал и кружил в тоске по подруге.