И, не сбавляя хода, метр в метр на положенном от границы расстоянии, танк встал. Его качнуло так, что, наверное, амортизаторы выжались до стука, а пушка не качнулась — значит, был выключен стабилизатор и его, Гапича, держали на прицеле с самого начала, как только увидели. Военный в сером берете, в темных очках, в пятнистом комбинезоне легко перенес обутые в тяжелые ботинки ноги через край люка и спрыгнул на землю. Потом к нему подошли еще трое — их словно делали на одну колодку — все в беретах, все одинаково подтянутые, одинаково подпоясанные белыми ремнями.
И только тут Гапич пришел в себя и осознал, где он, что он делает и что может произойти, произнеси он хоть слово, потому что и не заметил сам, как подключился к рации, и в остальных танках взвода командиры машин слышали каждое его дыхание.
— Отбой! Отбой! — не по-уставному, срываясь на мальчишеский крик, приказал Гапич. Он выбрался наверх, потом спрыгнул на щебенку и встал так же, как стояли те, впереди него, вернее, перед ним.
«Леопарды» простояли минут десять и ушли. Вот и вся война, на которой побывал Гапич.
Но, как ни странно, эти несколько минут, пережитые им давным-давно, так давно, что он должен бы их забыть, научили его многому. Прежде всего они приоткрыли ему что-то в нем самом такое, чего он за собою прежде и не предполагал, — нет, не страх был это, не ужас, не беспомощность. Какую-то внутреннюю неготовность, что ли, к той жизни, которую он себе избрал, увидел в себе Гапич. И если прежде, на разборе тактических или оперативных ошибок танковых командиров времен войны он мысленно и с глубоким убеждением считал, что, окажись на их месте он, Гапич, он этих ошибок бы не допустил, то теперь в нем появилась осторожность — судить легче.
Механики невольно, без команды, убавляли ход, и теперь машины едва тащились по дороге. Медленно проползали по сторонам сумрачные силуэты тайги, дым застилал дорогу впереди, уже не было видно не только неба, но и верхушек деревьев. Дым сбивал дыхание, выедал глаза.
Потом наступило, такое мгновение, когда механики уже не могли вести своих машин. Механик-водитель с залитым слезами лицом взмолился хрипло и безнадежно.
— Все! Не могу, не могу больше, товарищ майор! Я же ни хрена не вижу!
— Всем — стой! Всем — стой. Всем — стой. Стоять на месте! — сказал Гапич по рации.
И ему тут же ответили невидимые во мгле танки.
— «Гром» — понял — стой! «Ветер» — понял — стой! «Пахарь» — понял — стой! — все поименно — каждый — назвали себя. Словно сами машины называли со спокойной, как на учениях, хрипотцой свои позывные, повторяя принятую и понятую команду.
Потом Гапич спрыгнул на еле различимую внизу землю. И снова приказал:
— Все ко мне!
Командиры сошлись к Гапичу. И Коршак тоже полез из танка. Но его цепко дернуло за шлемофон. И он не сразу догадался, что его держит. Потом понял: это шнур шлемофона, соединенный с колодкой переговорного устройства. Тогда, не зная, как отцепить шнур, он снял шлем и вылез наружу. Командиры стояли тесной группкой. Они переговаривались негромко, словно вышли покурить. Хотя о каком курении могла идти речь — кругом дым: резало глаза, першило в горле.
Появление Коршака Гапич отметил лишь безразличным взглядом слезящихся глаз. Но Коршак застал-таки конец разговора. Гапич сказал:
— Теперь детали. «Буран», смени водителя и садись сам. «Грому» — в конец колонны. Ты пойдешь замыкающим. Сползай за обочину, пошарь, как уступить место. Пропустишь всех и выйдешь на дорогу сам. Габаритные огни — желтый огонь будет видно, «пушки в гору» и строго — вторая передача. Все делать по команде. И докладывать, иначе мы подавим друг друга. А главное, тогда и пользы от нас ноль…
Последние слова он произнес уже совсем тихо. Коршак стоял перед Гапичем, не зная, что делать, хотя ему тоже хотелось четко повернуться и бежать к своему танку.
И он не замечал, что горбится — большой, сутулый, неловко опустив руки, в штатской одежде, лохматый. И как же это неуютно — быть среди занятых делом людей, как хочется делать что-то и самому и как это невозможно!
— Идите на свое место и вы, — устало сказал Гапич.
— Спасибо, — проговорил Коршак в ответ.
Кто-то протянул ему руку, кто-то подсадил его, кто-то помог надеть шлемофон, и он услышал вновь, как живет, дышит и переговаривается вся колонна.
«Гром» сошел с дороги — тут, рядом с проселком, вернее, между проселком и тайгой, оказалась прогалина. Потом, когда «Гром» доложил о готовности, тронулась головная машина, затем, спустя некоторое время — вторая, третья, четвертая, и зашелестела вся колонна. Командиры докладывали о каждом своем движении, о том, какие обороты у дизеля, как видно габаритные огни, — оказалось, на той дистанции, определенной не по расстоянию, а по времени от начала движения, огней впереди идущей машины видно не было. И Гапич осторожно — машину за машиной — подтягивал колонну так, чтобы огни чуть-чуть просматривались.
Танки шли словно по дну какого-то водоема, и водоем должен был вот-вот кончиться, но он не кончался, казалось, что уже целую вечность такое происходит с ними.
До этого Коршак не имел представления о танках, а современная армия существовала как-то отдельно от его интересов, его замыслов. Она была для него подспорьем — не больше. Он летал на армейских самолетах, вертолетах, он бывал на встречах в солдатских и офицерских клубах. И если в его душе оставался чей-то образ, то чисто по человеческим причинам, без связи с тем делом, которым был занят запомнившийся ему человек. Теперь же приоткрылось иное — целый мир: не отдельный, а как часть того мира, в котором он жил сам и которого, по неразумению своему, не знал.
То ли оттого, что дышать стало легче, то ли оттого, что танк пошел быстрее, Коршак догадался: вышли на открытое пространство. И тут же он услышал голоса командиров машин: «вижу десантные поручни на головном», «вижу постройки, справа по курсу».
Еще некоторое время колонна катилась в том же растянутом порядке. Затем Гапич, убедившись, что видимость улучшается, приказал подтянуться.
Петраченков
Едва Петраченков, черный от дыма и копоти, услышал могучее дыхание танковых дизелей, этот мощный, индустриальный гул, он сразу же понял — пришла армия. И Петраченков, маленький, тщедушный от природы, вдруг забыл о своих слабеньких мышцах, ощутив в себе великую силу. Он увидел танки. Один за другим они выскакивали, из тайги, выходили к поселку и поворачивали сюда, к людям. Петраченков пошел навстречу, потом побежал, не размахивая руками, не делая им каких знаков шедшему прямо на него головному танку, просто — побежал навстречу. И когда танк остановился в трех метрах от него, он, глядя прямо в лицо военному, стоящему в открытом люке, слабо улыбнулся и сказал:
— Здравствуйте…
— Вы еще живы здесь? — спросил Гапич, спрыгивая на землю.
— Петраченков, — назвал себя Петраченков, протягивая военному руку, и добавил: — Здешний секретарь парткома.
И Гапич тоже совершенно по-штатски протянул ему руку.
…Все, что можно было прицепить к танкам, чтобы содрать с почвы траву, они прицепили: бороны, бревна и даже ворота лесосушилки. Ворота были тяжелые, еще новые, на скобах.
Как-то получилось так, что работали они на пару — Гапич и Петраченков. И руки их временами сходились.
— Мы сделаем сначала все здесь, а потом перейдем за реку. И встретим огонь там, — говорил Гапич.
Затем танки строем пеленга — так, чтобы захватить землю как можно шире, — пошли вдоль берега. Тайга горела уже совсем неподалеку — в километре, не больше. Густой дым поднимался сплошной завесой. И пока не было ветра, все видели, как медленно и неуклонно двигалась эта стена огня и дыма сюда, на поселок.
Если бы Гапич привел свою роту из части, он бы прихватил с собой штатское навесное оборудование, а сейчас у него не было ничего подобного — только вот бороны, невесть как оказавшиеся здесь, да эти ворота, что «Буран» волок за собой на буксире вместе с тракторными санями. И танки шли неровно, они специально работали то левым, то правым фрикционом, сдирая травяной покров. Но этого было мало, и это понимали все — и военные, и леспромхозовцы, и Петраченков, который стоял на броне, держась за десантные поручни танка.
Коршак остался с теми, кто копал. Он взял лопату и начал копать тоже — как все, и его тоже, как всех, слепило дымом и потом, и был он черен от копоти, которая крупными невесомыми хлопьями, словно черный снег, летела и летела на землю, на траву, на плечи людей, на их лица, на руки и головы. А кто-то уже в изнеможении опускался наземь, кто-то лежал ничком. Коршак хотел спросить, как долго они копают, но не спросил. Женщина, крупная, широкобедрая, с распущенными, серыми от пыли и копоти волосами, работала рядом с ним, он даже ощущал запах ее тела — резкий, молодой. Порою в распахе кофточки — красной в горошек — виднелись ее полные груди: ему было неловко, что он видит это и видит накануне беды, но Коршак видел и ничего не мог с собой поделать. А руки ее были забинтованы. И бинты уже превратились в безобразные лохмотья. Значит, они работали здесь давно. Да, ее звали Настя, или Настасья. Кто-то из мужчин окликнул ее и что-то сказал ей — Коршак не помнил что, но имя ее отпечаталось в сознании.
Потом возле них остановился танк. С брони спрыгнул маленький узкоплечий человек — Петраченков — имя его Коршак узнал потом. И Петраченков сказал:
— Все, товарищи! Хватит. Этого больше не нужно. Теперь надо идти в поселок. Там дети.
— А танки? — почему-то спросил Коршак.
— Танки будут здесь, — сказал Петраченков.
И Коршак отчетливо понял, что этот человек, едва достигавший его плеча своей жиденькой, встрепанной шевелюрой, — главный здесь. Главнее всех. И не в званиях или должности было дело. Но просто и ясно — этот человек и есть главный.
…Гапич поставил свои танки так, точно готовился к встречному бою с превосходящим противником. «Буран», «Гром», «Пахарь», «Ветер», «Сударь», «Тайфун»… Он сам дал им эти названия, не зная почему, на учениях, и с тех пор иначе, как с этими именами, они для него не существовали. Он расставил их на огнеопасных направлениях. И было приказано командирам машин, если огонь из тайги перекинется на высокую, сухую уже траву на том берегу, — расстрелять этот огонь из пушек.