И Ломанов нахмурился, думая, что Петраченков, запинаясь и путаясь от волнения, сейчас начнет говорить ему, сколько раз они отсюда звонили, сколько отправили докладных записок… Но Петраченков не стал говорить об этом, он сказал, что Зубов увел своих на трассу строящейся дороги в строительный батальон Желдакова, что два других участка еще раньше, сохранив технику, вырвались сюда, он сказал, что часть взрослых жителей и детей вывезли до пожара, будто сердце чуяло. Так и сказал: будто сердце чуяло.
— Ты, небось, своих-то вывез? — отрывисто спросил Ломанов.
Петраченков, скучно посмотрев поверх лысеющей головы его, ответил бесцветным голосом:
— Нет, своих я не вывез, они где-то здесь.
— Сейчас придет госпиталь, придут кухни и машины. Мы должны решить, что делать. У тебя много раненых?
— Не знаю. Еще некогда и некому было считать. Но они все здесь. Можно посмотреть. Там санинструктор-танкист. Сержант. Фельдшер и Настя наша.
Ломанов спросил:
— Врач?
— Нет, заведующая ларьком.
— Сколько всего здесь людей?
Петраченков пожал плечами.
— Я знаю только тех, кто работал все это время. Их немного — сорок два человека, из них восемь женщин. Дети. Остальных не считал. В начале тайфуна мы самопроверялись… Ну, как это сказать, в общем, соседи проверяли соседей, они же знают друг друга. Мы никого не оставили. Последних из колодца забирали танкисты.
— Скажите, — негромко спросил Ломанова Петраченков, — можно ли будет похоронить их вместе на площади. Своего-то мы похороним. — Он сказал это вроде как бы с вызовом, мол, что вы ни делайте, а мы своего похороним вот здесь, на площади. И он еще сказал: — Попросите танкистов, чтобы они разрешили и Артемьева положить здесь. Они ведь буквально приварились друг к другу. А вам будет проще попросить высокое военное начальство.
Ломанов усмехнулся. Петраченкову показалось, что он усмехнулся. Он как-то совсем забыл, с кем говорил, — Ломанову совсем не надо просить никакое начальство, ему стоит только сказать. Но своего Петраченков все равно похоронил бы здесь, даже если бы Ломанов не согласился.
Ломанов сказал, когда они остановились:
— Ты знаешь, Петраченков, что сказали в Москве? Там сказали — восстановить людям все — до последней штакетины… Я и сам скажу и ты скажи им, — все до последней штакетины… И мы построим здесь хороший поселок. Современный.
— А стоит ли? Тайга-то сгорела.
— Стоит, — сказал он. — Восстановим. А твоя задача — сохранить людей. Понимаешь, не просто людей, а всех вместе. Если вы такое выдержали, вам цены нет.
Потом, когда уже Ломанов поговорил с погорельцами, когда уже пришли военные машины с кухнями и госпиталем, садясь в машину, он сказал:
— Прощай, Петраченков. Я очень жалею, что раньше не знал тебя. Но у меня хорошая память на людей. И ты знай это…
А в ту минуту, когда Ломанов с Петраченковым пошли вдоль поселка и за ними было двинулись остальные, появился Гапич. Его танк тащил на буксире «Бурана», весь экипаж которого, за исключением водителя, торчал на броне.
Полковник извинился перед генералом, стоявшим рядом с ним, и пошел навстречу танкам. Гапич остановил свою сцепку и спрыгнул на землю.
— Товарищ полковник, командир третьей танковой роты майор Гапич. Рота принимала участие в отражении огня. Расчеты № 393 и 292 с позывными «Свет» и «Ураган» сели на днище в болоте в десяти километрах юго-западнее поселка, связи с ними не имею. Триста шестой по моему приказу был затоплен экипажем в реке. Имею трех раненых. Замполит роты, лейтенант Артемьев, пал смертью героя, выполняя военный и партийный долг. Расстреляно семьдесят осколочно-фугасных снарядов штатного калибра, танки имеют топливо на полчаса хода…
— Хорошо, что ты жив, — тихо сказал полковник.
И все-таки праздник чувствовался во всем: и в том, как собирались в небольшие группы мужчины, как окликали друг друга женщины, как вспоминали неловкие минуты, и даже в том, как жалели погибшее имущество и животных. Жалко, жаль, конечно. Но главное — выстояли.
Несколько черных «Волг» ушло. Остались только военные. Они ждали чего-то, и через час, когда уже начинались настоящие сумерки, появились бронетранспортеры с солдатами, одетыми в какие-то странные тяжелые комбинезоны. Краска на военных машинах вздулась, видимо, водители прорывались через огонь. Наверное, шли глухими проселочными и таежными дорогами, сокращая путь.
Спасательная рота привезла с собой подразделение санитаров с майором медицинской службы во главе, термосы с горячей едой, радиостанцию для Петраченкова. Они заранее знали, что делать. Никто как будто не распоряжался, но буквально на глазах зал превратился в палату для легко пострадавших, кабинет директора сделался палатой для тяжело пострадавших, весь верхний этаж отвели для матерей с детьми и стариков. И группы солдат, одетых в неуклюжие асбестовые костюмы, двинулись по всему поселку, проверяя, не остался ли кто в сгоревших домах и колодцах.
Потом Петраченков собрал на площади всех, кто мог передвигаться.
— Сейчас мы с вами расстанемся, — сказал он. — Нет, не расстанемся. Сейчас придут машины, или на этих вот броневиках — я не знаю — мы переедем в расположение военных. Там приготовлены жилье и еда. Здесь останутся те, кто хочет, и те, кто может остаться. Женщины, дети и пожилые должны поехать туда, куда предлагает райком и командование. Пожар задел не только нас, не только наш поселок. Это серьезное бедствие. Но мы его выдержали. Остальное — наживем. Мы с вами пережили огонь и кровь, Как на войне. С одною только разницею — нам некому мстить и некого винить. Мы здесь похороним своих героев — вот здесь, на площади, и поставим им памятник. И построим новый поселок.
— Вот видите, — тихо сказала Настя, тронув Коршака за обгорелый рукав. — Не сможем мы поехать к вам. Увезут нас. И, честно говоря, далеко уезжать отсюда не хочется.
— Вот что, Настя, — сказал Коршак. — Я дам вам свой адрес и телефон. Я буду ждать вас всех. Может быть, сегодня это и нельзя будет сделать. Но завтра, послезавтра — как вам будет удобно. Приезжайте. Берите стариков и детей и приезжайте.
— Спасибо. Вы добрый человек. Может быть, мы и приедем, — она усмехнулась: — Сколько лет прожила здесь, а в городе вашем однажды была — проездом. На вокзале и была только, там еще такой старик каменный стоит на площади — это помню да еще часы квадратные.
— Да, да… Есть там — Хабаров это. И часы есть. Приезжайте…
Трубку Коршак потерял, а записная книжка с карандашом осталась. Он написал ей, как найти его. Она взяла листочек.
— Потеряете, — сказал Коршак.
Настя усмехнулась и, не торопясь и не смущаясь, очень деловито и спокойно спрятала у себя на груди. Красивым по-женски и завершенным было это движение, хотя вся рука до локтя была в легких ожогах, ссадинах и саже.
Желдаков
Капитан Желдаков шел в голове своей негустой колонны. Ни отрядом, ни подразделением назвать эту группу людей, одетых в рабочую солдатскую одежду, было нельзя.
Стояла удивительная тишина — ни шороха, ни скрипа, ни единого движения. Дым, похожий пока лишь на сумерки, нестрашный, отдающий запахом костра, размывал кроны деревьев, глушил расстояние. Но тишина — тишина была опасной. Отчетливо и в то же время глухо звучали голоса — люди не просто шли, а шли через тайгу.
И всем хотелось назад — от этой тишины, наползающего все гуще и гуще белесого дыма, от этого мирного и все усиливающегося запаха костра. Хотелось назад — за насыпь, за озеро, в болота и в тундру, а они шли вперед, обновляя и укрепляя, где возможно, и расширяя, где это казалось капитану Желдакову необходимым, зимник — он крепок был, он выдерживал тяжелые машины, груженные бревнами, бетонными панелями, конструкциями, соляркой, продовольствием, одеждой, консервами, коробками с кинофильмами…
А потом, когда дымом затянуло просеку позади них, когда они потеряли представление о времени и расстоянии, которое преодолели уже, это желание назад, в тундру, за озера, за насыпь, подальше отсюда, поближе к чистому с непреходящим холодком воздуху сделалось настолько острым и общим, что Желдаков остановился, снял с плеча карабин и обеими руками гимнастерки вытер с лица черный от копоти и дыма пот. И то, что виделось ему в этом походе тогда, когда он понял, что поход этот необходим, что другого решения он принять не может, теперь обрело реальные контуры и очертания. Тогда Желдаков знал, что это опасно, а теперь он понял, как это опасно. И если его люди не успеют выйти на встречу с людьми Зубова до того, как сюда придет огонь, а потом вместе с людьми Зубова убраться восвояси — они погибнут. И никто никогда ничего не найдет от них — ни пуговицы, ни подметки от сапога, ни звездочки на пилотке. И никто ничего о них не узнает. Никто не узнает, что думал он сам, Желдаков, перед тем, как шагнуть на этот зимник, и что он думал всю ночь перед этим и потом, когда выстроил батальон, подняв его по тревоге за два с половиной часа до подъема.
А думал капитан Желдаков вот о чем: он думал, что не дай бог кому-нибудь другому побывать на его месте. Он вовсе не обязан был выходить навстречу Зубову, которого не знал, ну, почти не знал — видел раз или два на каких-то торжественных мероприятиях. Зубов — маленького роста лысый мужичок в болотных сапогах с загнутыми голенищами. С медвежьими, не то усмехающимися, не то злыми глазками… Собственно, и о Зубове все это Желдаков вспомнил, меряя пол в крохотной комнатке штабного вагончика, всякий раз переступая через огромные сапоги человека, прибывшего из леспромхоза от Зубова, — целые сутки тот просидел за рычагами «Беларуси», а теперь спал на стуле. Приехавший тоже был лысоват. «Ну, леспромхоз, ну, дела, — беззлобно подумал Желдаков, когда вспомнил, как выглядит Зубов. — Да что они там — все лысые, что ли!»
Желдаков всегда испытывал какую-то ироническую жалость к штатским. Хотя он и сам понимал, что быть военным инженером — это не одно и тоже, что быть строевым командиром нескольких сотен вооруженных и тем самым поставленных в исключительное положение людей. Но насмешливую жалость к штатским он испытывал.