Лишь одного из штатских строителей Желдаков знал, ценил по-настоящему и скучал по нему — это был Воскобойников. И в то мгновение, когда он понял, что этот человек из глубины, посланец Зубова, просит его о помощи, Желдаков вспомнил Воскобойникова. Когда-то при первой встрече Желдакова поразила одна его особенность. Внешне спокойный, размеренный в движениях, ровный и холодно-вежливый, он сразу же располагал к себе.
И когда Желдаков со своими солдатами обнаружил законсервированный тоннель и когда нашел то, что было когда-то Домбровским — полевую сумку и револьвер без единого патрона в кобуре, он подумал о Воскобойникове. И перед тем, как сообщить о своей жуткой находке по команде он, используя свое временное право на вертолет, вернулся в поселок, нашел Воскобойникова и рассказал ему обо всем.
А ведь ничего особенного или общего с ними не случалось. Жили они каждый по своему регламенту, по своим законам. И все, что делал Желдаков, подсчитывалось, оценивалось, сравнивалось совершенно иными людьми и совершенно по иным меркам, нежели у Воскобойникова. И разными они были и по устройству прошлой жизни — Желдаков сразу это понял.
Воскобойников — интеллигент, столичный человек, классный инженер и, может быть, он считал не очень удачным для себя оказаться здесь, на этой стройке, а не где-нибудь в аравийской пустыне, в Чепеле или под Софией, там, говорят, тоже строят что-то подобное, и где он представлял бы сразу всю Россию перед лицом Европы.
Он понял, что Воскобойников с детства знал, что у него никакой альтернативы поступать в вуз или не поступать не было. Поступать. И наверняка с первого захода, может быть, еще и медалишка за десятилетку была, и что поступать он будет единственно в строительный… А Желдаков дважды поступал и срезался: поселковая школа готовила своих десятиклассников так, что даже при незначительном конкурсе они испытаний не выдерживали. И он два года рубил сучки в леспромхозе, который никак не мог выйти из прорыва.
У Желдакова, несмотря на высокий рост и сухощавость, была гибкая наследственная физическая сила. В армию его призвали не сразу. Добыча леса — дело государственной важности. Два года дали ему на раздумье. А он уже раздумывать устал. В силу какого-то упрямого постоянства так и рубил сучки до призыва на одном и том же месте. А с призывного пункта — прямо в училище. И вот он не то инженер, не то сапер, не то железнодорожник, не то топограф, а скорее всего все это вместе и всего помаленьку.
Но рядом с Воскобойниковым ему становилось как-то просторно и прочно. Раза три они вместе были на рыбалке, уходили далеко вперед своих передовых постов к тем рекам и озерам, до которых дорога еще не размоталась. А однажды Воскобойников прилетел к Желдакову на вертолете и задержался дотемна.
Желдаков выставил у вертолета часового, разместил летчиков на ночлег, вернулся в штаб и застал Воскобойникова устраивающимся спать на скамье. Желдакову некуда было поместить гостя на ночь. Свободные койки заняли летчики. Они тоже служивые; начальство — другое дело. Начальство должно терпеть. Да и не хотелось Желдакову почему-то расставаться с Воскобойниковым.
Он постоял у порога, покачиваясь на носках и стискивая руки за спиной, перетянутой поверх пропотевшей тужурки потертыми ремнями, и неожиданно даже для самого себя сказал:
— А что насчет рыбалочки? Ночь самая рыбацкая. Тут речушка неподалеку… На транспортере полчаса всего и ходу…
Воскобойников обрадовался:
— Вот бы, а?
Поехали вдвоем. ГТС вел Желдаков. В машине всегда был запас: несколько банок тушенки, консервированная рыба. Были и снасти — удочки и сеть.
Луна в ту ночь словно взбесилась. Лупила в тысячу свечей на болота по сторонам колеи, которую и дорогой-то нельзя было назвать, и кудрявила кустарник; и дальняя тайга, казалось, дымится от этой самой луны. И Желдаков гнал свой ГТС без света.
Воскобойников сидел молча и неподвижно. Только когда ГТС ухал на колдобинах, разбрызгивая гусеницами густую торфяную жижу, он неторопко брался рукой за кронштейн перед собой. Машина была, что называется, военная, легкая в ходу. И грохот движущегося, трущегося металла в кабине почти не был слышен. Мотор работал сыто и ровно, Желдаков любил эти машины — неприхотливые, выносливые и прочные, а среди них — свой командирский ГТС. И уж если проклюнется в рабочем гуле двигателя или ходовой что-нибудь невеселое — механику работа. На всю ночь — днем машина нужна Желдакову. А сам он раза два за ночь наведается: как дела идут?
Сам процесс управления послушным и мощным организмом машины, езда по залитой лунным светом низине властвовали над Желдаковым. Какой-то неуемный первобытный восторг овладевал его двадцативосьмилетней душой. Хотелось кричать, стрелять в воздух. Но в руках у него была машина, и он знал направление, куда нужно ехать, чтобы попасть к речке. Он двинул рычаги и, не сбавляя скорости, повел ГТС по целине. Лапник, словно морская вода, выбугривался перед капотом и хлынул вниз, расхлестываемый, разбиваемый гусеницами и тяжелым корпусом машины. Неслышно падали слабые северные березки. Порыв Желдакова остановил Воскобойников. Он положил ладонь на напряженную его руку.
— Не стоит, капитан, — тихо, но очень слышно произнес Воскобойников. — Пощадим землю. Ей и так предстоит еще…
Желдакову на мгновение сделалось стыдно. Он вернулся на колею, а через несколько минут уже спокойной езды впереди блеснула речка.
Сколько речек таких перешли они на своем веку, оставляя позади себя мосты, рельсы, измученные берега, покорив в обе стороны на много километров лес и все, что росло там. Желдаков подумал об этом, но ни одной речки из покоренных он не помнил. Всякий раз новая река была словно первой рекой в его жизни. Те, прежние реки, реки детства и юности он помнил. Но они стояли как-то отдельно, словно не имели никакого отношения к нему сегодняшнему. Была в этом его состоянии какая-то жадность, дикость какая-то, какая-то необразованность души. И это Желдаков смутно понимал.
Внизу под косогором вода не отражала луны, и река была черной и холодной. Они развели костерок. Хвоя горела страстно и ярко, а ветви и стебли лапника тлели, ежились в жарком, но легком пламени хвои и только потом, когда жар высушивал их, они начинали гореть ровным светлым огнем с невысоким пламенем. И это было хорошо: пламя не загораживало от них воды — и ночь оставалась прозрачной, и им было хорошо ад дно друг друга.
От воды, с гор, от самой земли веяло стойким холодом и только каменья, нагромоздившиеся здесь за многие-многие столетия, дышали чуть ощутимым, но все же необоримым теплом прошедшего дня. На ощупь они походили на кожу человека. И все это превращалось в звуки — здесь звучало все: и лунный свет, и течение реки, и молчание камней…
Рыбу ловить они не стали. Удочки и прочие снасти, которые вытащили из железного короба. ГТС, так и остались в стороне от костра неразобранные. Воскобойников лежал на солдатском полушубке, брошенном на пружинящие ветви лапника, смотрел в небо, покусывая хвоинку, а Желдаков сидел у костра, сцепив пальцы на острых коленях.
И сейчас у Желдакова сначала едва обозначилось, а потом окрепло такое ощущение, точно он — большой, сильный, гибкий, взрослый мужчина с твердым ртом и прозрачными, глядящими на мир без изумления глазами — только что родился, точно в его жизни ничего еще не случалось, а все только начинается. У него мороз пошел по коже от сознания этого.
— Скажите, капитан, — тихо проговорил Воскобойников, — вам никогда не было жутко от своего собственного прошлого?
— Не понял, — ответил Желдаков. Он действительно не понял Воскобойникова.
— Я говорю о том, что мы с вами так много настроили, так много изуродовали земли. Вот сейчас мы проложим трассу. По ней повезут лес и уголь. И здесь изменится все — фауна и флора, как принято говорить. Лес — его вырубят к северу и к югу на многие сотни километров, тогда заболотятся реки и уйдет зверь. Всякий зверь. Останутся одни бурундуки.
Воскобойников повторил слова из записей Домбровского, но Желдаков не знал этого, он не читал тех записей. Тетрадь видел, а не читал.
— Не знаю, — изумленно протянул Желдаков. Он помолчал, словно набираясь духа. — Ну вы даете, начальник! Если бы не вы это говорили…
Он осекся.
— А вы слов не выбирайте, капитан. Говорите, как думаете…
— Если бы не вы это сказали — посчитал бы за измену.
— За измену? — Воскобойников приподнялся на своем полушубке.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Или я вас не понял.
Воскобойников откинулся на полушубок, тихо смеясь.
— Поняли, значит. И все же я вам разъясню. Постараюсь разъяснить. Если мысленно продолжить нашу с вами деятельность — лет на сто вперед, — представляете себе, что будет! Железо, бетон, мосты, водопроводы с хлорированной водой, хотя возможно придумают обеззараживать иным способом, ультразвуком, например. От заповедника в десятки тысяч гектаров не останется и следа.
— Когда-нибудь остановимся. Сделаем то, что прикажут, и остановимся.
— Нет, капитан. Машину цивилизации уже не остановить… Вот нынче, капитан, мы с вами по целине с километр пролетели, так?!
Желдаков помолчал, и потом нехотя ответил:
— Ну, так. Пролетели. Это я один виноват. При чем тут движение вперед, цивилизация. Сдуру, можно считать. Хвост задравши.
— Я не о том. Я хочу напомнить, капитан, что в следах от наших гусениц десять лет не будет расти трава. Ничего там расти не будет. Вы понимаете — ничто расти там не будет. И вот что странно: след от человеческих ног зарастет, а стальные гусеницы здесь убивают все живое.
— Черт знает что — мистика! Паническая мистика!
— Успокойтесь, капитан, на наш век и болот и тайги хватит…
Желдаков понимал, что он должен бы испытывать досаду на Воскобойникова. Никто никогда с ним так еще не говорил, и никогда ничего подобного ему на ум не приходило. И он понимал, что и не нужно, чтобы такое приходило в голову. Приказано строить — надо строить. Это не взрывать. Хотя, если приказано взрывать, — надо взрывать. Там знают, к чему это приведет. «Если рассуждать так, как рассуждает он, — думал про себя тяжело, точно ворочал камни, Желдаков, — можно дорассуждаться. Что же теперь — не строить? Пусть так вот — мари, да тайга, да болота на века? Не понимаю! А уголь, железо, нефть — пусть так в земле и лежат без пользы?»