На перекрестке с золотой девушкой Гуччи я еще несколько раз столкнулась с мастером кунг-фу, всякий раз около семи вечера, когда он выходил на прогулку с собакой под мышкой. Сначала это происходило случайно, но со временем я стала подгадывать с вылазками в город так, чтобы к семи оказаться на «нашей» скамейке и в лучах богини Гуччи завязать собаке шнурки. Этот странный ритуал вносил в мою местную жизнь постоянство – одновременно заземлял ее и придавал ей еще больше фантасмагории.
Мы общались рисунками. Мастер кунг-фу показывал мне пластиковых собак из раскрашенных бутылок, а я ему – зарисовки в мормонской книге материнской памяти. «Лысеющий дождь!» – «Памятник четвергу!» – хвалили мы друг друга.
Иногда я приносила ему краски и кисти, купленные на улице вожделения, или угощение для собаки. В отличие от собаки, он всегда отказывался ровно шесть раз (я посчитала), прежде чем с явным удовольствием принять дар. Принцесса как-то раскололась в пельменной за спором над общим счетом, что тут так принято: отказываться, настаивать вопреки сопротивлению, и так до тех пор, пока оппонент либо не оскорбит согласием с многократным и убедительным отказом, либо не причинит-таки добро.
«Поллок!» – говорила я, тыча в таксу из пластиковой бутылки, забрызганную краской. Мастер кунг-фу переспрашивал жестами и подставлял ухо, чтобы получше расслышать, будто это могло помочь. «Джексон Поллок?.. Художник, который разбрызгивал краску», – повторяла я и пыталась нервными жестами изобразить метод Поллока. Мастер кунг-фу какое-то время с сомнением наблюдал это неистовство, а затем помотал головой, набрал что-то в телефоне и нажал кнопку перевода: «Нет, я не болен. Просто дрожат руки».
Так мы открыли для себя переписку через переводчик вичата. Когда мастер кунг-фу увидел мой номер телефона, он долго смеялся, пересчитывал по пальцам четверки и потрясал клюкой в сторону злополучного перекрестка, на котором спас меня в первый день. За много дней наша переписка превратилась в шпионский обмер шифрами:
(мастер кунг-фу): шнурки в 7?
(я): ок
(мастер кунг-фу): шнурки в 7?
(я): ок
(мастер кунг-фу): шнурки в 7:30.
(я): ок
(мастер кунг-фу): в 7?
(я): да
(мастер кунг-фу): шнурки в 7?
(я): не успею!
(мастер кунг-фу): я и сам могу завязать шнурки!
(я): шнурки?
(мастер кунг-фу): в 7
(мастер кунг-фу): шнурки. ты идешь?
(я): 5 минут
(мастер кунг-фу): ок
(мастер кунг-фу): шнурки в 7?
Иногда я перечитывала эту переписку просто ради удовольствия от того, как добротно бывают скроены человеческие отношения. Я даже запомнила, как выглядит иероглиф «шнурки» и однажды случайно опознала его у мастера кунг-фу в телефоне напротив своей фотографии в вичате. Он записал меня как «Шнурки» и поставил рядом с моим новым именем два эмодзи – голову рептилоида и палитру с красками. «Меня зовут Шнурки, и я инопланетный художник». Ну, не так уж и далеко от истины…
Как-то бетонные спагетти привели меня в буддийский храм. Внутри были три золотых будды и много людей на скамеечках перед книгами сутр. Женщины складывали оригами в виде золотых лотосов. Люди приносили буддам подарки – яблоки, апельсины и лилии. Один человек принес большой арбуз. Очевидно, имел с буддой особые счеты.
Потом вышли монахи в желтом и красном, сели перед буддами за длинный «стол переговоров» и стали петь сутры а капелла. Люди пели вместе с ними по своим книжкам. Выходило очень бодро. Но долго. Одна монахиня принесла мне стульчик. Потом все подарили буддам бумажные лотосы и разошлись в праздничном настроении.
После службы я выкурила сигарету на скамейке под ивами напротив салона фут-массажа и пронаблюдала другой ритуал – как полнотелые китаянки бьют по пяткам щуплых китайцев.
Салон выглядел очень по-свойски, без претензий – как булочная или там мастерская по починке ключей – повседневный «бизнес за углом», без единого намека на гедонистические услуги, которые предлагал. Клиенты по-соседски болтали, окрикивали знакомых на улице и орали им через распахнутую дверь, пока те не кидали свои пакеты у входа, не привязывали собак рядом со мной под ивами и не падали на кушетки, скинув тапки и задрав треники до колен. То есть массаж пяток был обычным делом, типа «И хлеба по дороге купи!»
Само таинство я наблюдала впервые, но была изрядно наслышана о местной массажной индустрии от Стива. У него оказалось две экзотические страсти – искусство диссонанса и китайский массаж. Дверь в его студию была почти всегда нараспашку, и всякий раз, как я шла к себе, Стив зазывал меня на соседскую болтовню. Его студия была опутана проводами от экранов, колонок, микрофонов и пультов, но я все никак не могла выяснить, над чем он работает после зомбомузыки, потому что все его отчеты о времяпрепровождении в Шанхае сводились к тому, где делают «массаж со счастливым концом», а где ставят обычные банки. После того, как Стив рассказал, что банки здесь – процедура для красоты, что-то типа интенсивного ухода за кожей, а не бабушкина пытка во время болезни, я стала обращать больше внимания на шанхайских красавиц под зонтами от солнца. Они и вправду часто ходили прекрасные, как леопарды – все в пятнах от банок на спине, шее и даже на лице.
Стив избегал банок, но против двухчасового массажа ступней ничего не имел, даже если конец оказывался несчастливым. Он регулярно советовал мне «не мелочиться» и посвятить массажам целый день – от пяток до ушей. «Обязательно попробуй чистку ушей! – говорил он. – Не пугайся: все эти ножи, щипцы и иглы выглядят как пыточный набор, но это древний, проверенный ритуал, высшее наслаждение! Особенно в конце, когда девушка гладит тебя по лицу павлиньим пером и камертоном заставляет вибрировать крохотное перышко у тебя в ухе… Мурашки! Мурашки по всему телу. Но ты иди только в салон, поняла? Не в парикмахерскую!» Массажи в парикмахерской были чем-то вроде эвфемизма для подпольной проституции, в которой Стив, по всей видимости, тоже неплохо разбирался.
В одну из таких назидательных бесед он неожиданно спросил:
– Слышал, ты подружилась с Затмением? Вы все время зависаете вместе?
– С Принцессой? О да.
– Принцесса? Ты называешь ее принцессой? Любопытно. А вы… ну?.. – Стив изобразил руками движение, будто крутит невидимый и смутно непристойный кубик-рубик.
– Нет, Стив.
«Это ты тут с Минни Маус все время крутишь кубик-рубик так, что мне кажется, будто в соседней студии по ночам репетируют мышиную оперу», – промолчала я.
– Это хорошо, – заулыбался Стив. – Слушай, а можешь мне организовать с ней встречу?
– В смысле?
– Ужин, например?
– Свидание, что ли?
Стив пожал плечами.
– Сам организуй. Ты же с Минни Маус? – я изобразила руками кубик-рубик.
– Ну да… Просто… Во-первых, она закончила резиденцию и уезжает. Так что неизвестно, когда теперь… Ну и потом! Это ж Затмение! Ты сама сказала – она принцесса! Скажи, что у меня к ней дело? Совместный проект… Чем она, кстати, занимается? Я все никак понять не могу…
– Спроси у нее сам.
– Так ты устроишь нам встречу?
– Я передам ей твою просьбу.
– Стив тебя хочет, – сообщила я Шанхайской Принцессе в ожидании, пока сварится курица.
Мы сидели в хотпот – модный вид местных ресторанов, где посетители готовят сами – бросают кусочки мяса, овощей, грибов (или что там они заказали) в кипящий прямо на столе бульон, а потом вылавливают оттуда палочками и едят.
– Я знаю. Я игнорирую все его поползновения с начала резиденции… Бедный Стив, – добавила она после паузы с интонацией «идиот».
– Он говорит, у него к тебе дело, совместный проект. Врет, конечно.
– Конечно, врет. Но знаешь, давай как-нибудь возьмем его с собой на обед?
– Втроем?
– Разумеется, втроем. У Стива – желтая лихорадка, не могу же я в самом деле…
– Что это – желтая лихорадка?
– Сексуальная тяга к азиаткам.
– А. Это многое объясняет… То есть я буду в роли «некрасивой подружки»?
– Да. Ты будешь неизбежным злом, терпи. Выслушаем его дело… – Принцесса произнесла последнюю фразу в значении «развлечемся как следует».
– Хочешь? – она выудила из кипятка и протянула мне зажатый в палочках коричневый кубик.
– А что это?
– Краеугольный камень власти, – Принцесса ответила по-китайски.
Я из вежливости согласилась. Она ловко разломала палочками кубик и положила половинку мне на тарелку. По консистенции было похоже на суфле, а на вкус – нечто среднее между гематогеном и куриной печенью, хотя бульон был очень острым и за вкусом чили особо было не разобрать.
– Понравилась утиная кровь?
– Что-что?
– Утиная кровь, ты только что ее попробовала…
– Господи…
– Ну, ты отказалась пробовать вонючий тофу, свиные горла и мороженое со вкусом соленого желтка. Я подумала, что тебе надо сначала пробовать, а потом уже узнавать, что ты съела. Будешь еще кровь?
– Не-е-е-е-ет.
– Что ты вообще тут ешь?
– Ну… Пельмени, что ты мне показала. Нашла еще гамбургеры. Пиццу…
– Ладно, я почти не обиделась. На, съешь бамбук. Он невинный.
На какое-то время я полностью выпала из жизни резиденции, но проводила много времени с Шанхайской Принцессой. Она была не просто моим окном в непроницаемую китайскую ментальность… Точнее, форточкой… Или даже замочной скважиной – скрытной и малодоступной, но единственной и уникальной. Даже самое скучное занятие с ней – будь то болтовня с художниками на кухне или ожидание зеленого света на перекрестке – наполнялось атмосферой чудес, которыми был пронизан ее невидимый шар. Она сама казалась мне кем-то наподобие лисы-оборотня, мистическим существом с драконами вместо тараканов в голове, которые тоже постоянно прорывались из ее шара наружу.
Как-то мы перекусывали с ней на общей кухне, и зашли Леон и Хесус. Принцесса завела светскую беседу: