По тем же сводкам из кухни, даже Невидимка уже обсуждал некий свой невидимый проект с одной из местных галерей. Это было смутно оскорбительным: художник, приехавший позже меня и ни разу не покидавший резиденции, – и тот умудрился организовать себе выставку, а я… я даже еще проект не придумала.
Нет, понятно – для невидимого искусства много времени не нужно, но поражало, как он это… ну в смысле, чисто организационно – надо же было навести мосты с галереей, очаровать собою, заинтересовать проектом? Как он провернул такое, ни разу не покинув студии?
– Это и есть ключ, – снисходительно улыбнулся Хесус на мое изумление за завтраком. – Загадка притягательна. Невидимое искусство от незримого художника, сраженного неизвестным недугом в застенках ультрасовременного истероидного мегаполиса… Такие вещи напрочь лишают кураторов воли. Чистый криптонит.
– Ну да… А что там за невидимое искусство? – поинтересовалась я.
– Вот видишь, ты уже заинтригована! – обрадовался Леон.
– Ну да… Но все-таки? Что это? Вот просто ничего? Кто-нибудь видел хоть один его проект?
– Нет, конечно. Это же невидимое искусство, – терпеливо разъяснял Хесус между ломтиками дыни. – Весь смысл в том, что его нельзя увидеть.
– Ну да…
Ладно.
Я спустилась на второй этаж, где располагалась стена почета со всеми художниками резиденции, и разыскала там по датам Невидимку. На фото он стоял спиной к зрителю и рассматривал белую стену перед собой. Я выписала его имя и вернулась к себе гуглить.
Ни его работ, ни каких-либо упоминаний о таком художнике я не нашла. В сети были только его тезки, среди которых почему-то было много юристов по вопросам интеллектуальной собственности.
Зато я обнаружила целый Музей невидимого искусства! Посмотреть, конечно, ничего не удалось, тут Хесус был прав. Музей был совершенно пуст. Однако, на сайте были вывешены «Заповеди создания Невидимого искусства»:
1. Не преумножай банального.
2. Не засоряй мир искусством.
3. Что не создано – прекрасно.
4. Что не сделано – ценно.
5. Выведи на рынок ничто, и рынок придаст ему ценность.
6. Продай рынку пустоту, ибо деньги банальны, пока не потрачены.
7. Напои рынок страданием, ибо тратить больно.
8. Сделай рынок прекрасным, ибо ничто не прекрасно без боли.
9. Расширяй мир вне глаз.
10. Вызови к жизни фосфены, что остались от крушения плота Медузы, и продай их.
Когда сделаешь это, станешь одним из нас.
Я погуглила загадочные фосфены. Галлюциногенные пятна и «летающие мушки», которые появляются, если сильно надавить на веки. Значит, надо вызвать у себя фосфены и продать их, наводнив рынок пустотой и изысканным трауром по небанально потраченным деньгам…
Соблазн, конечно. Как жаль, что эта ниша в резиденции уже занята! Не можем же мы вдвоем с Невидимкой?.. И потом, это, наверное, был бы плагиат? – на полном серьезе советовалась я с потолком. «Без базара! – отвечал потолок, – Уверен, к тому же, что все те юристы-однофамильцы в сети – его родственники».
Я регулярно общалась с потолком на тему своего несуществующего проекта, но в голову ничего не приходило. Местная реальность казалась мне столь ошеломительной, что было бы преступно пытаться переплавить ее в тигле своего жалкого воображения во что-то более кучерявое. Ее следовало подавать сырой, без обработки и наворотов, как стейк.
Однако складывалось впечатление, что в мире свободных художников «просто рисовать картинки из жизни» было занятием бессмысленным, чуть ли не вульгарным, и называлось оно «репрезентативное искусство». Это словосочетание почему-то вызывало у кураторов и галеристов разочарованное «А-а-а, ясно…», которое зависало в пространстве, как испорченный воздух в лифте, и лица у всех делались подобающие – мол, что делать… это неловко, но случается.
Ну а с другой стороны, телепатировала я потолку, я все равно ничего больше не умею. Что еще у меня есть? У меня есть ананас! У меня есть карандаш! У меня есть ананасный карандаш! Погнали…
И я начала рисовать «по-старому». Стол постепенно захламлялся эскизами, блокнотами, испорченными листами и пробами рисовой бумаги и кистей… Готовые рисунки я вешала на кирпичную стену, и она потихоньку заполнялась.
– О-о-о! Ты уже придумала себе проект?! – Принцесса замерла у моей стены. – Это что? Напечатано? Или нарисовано? Как ты это…
Принцесса придвинулась и рассматривала рисунки вплотную.
– Класс, прямо как напечатанная иллюстрация!
Иллюстрация…
– Очень красиво!
Красиво… Два «ругательства от совриска» подряд.
– Так и что ты придумала? Рассказывай!
– Да мне кажется, тут не нужно ничего придумывать. В Шанхае все и так достаточно инопланетное.
– И что ты будешь делать?
В смысле «будешь делать»?! Я же уже делаю! Я начинала нервничать, но виду не подавала.
– Да тупо рисовать. Простые ежедневные вещи. Обычной жизни достаточно. Это и буду делать, – я неопределенно обвела рукой стену, стол с эскизами и Шанхай за окном.
– И в чем, прости Будда, твое «художественное высказывание»?
– Поди знай. Слушай… Стесняюсь спросить, а что это вообще такое?
– Ну, это нечто эдакое, что ты хочешь сказать миру.
– Мне нечего сказать миру, – насупилась я.
– Ясно. Ну тогда причина, по которой ты все это делаешь.
– Ты же сама сказала. Самые важные вещи беспричинны. Я поверила тебе!
– Точно. Ну тогда… что заставляет тебя тикать именно так, а не по-другому? Почему эти сюжеты, а не другие? Почему из всех возможных форм искусства ты выбрала именно рисовать и именно так?
– Хм. А почему чувак выбрал лупить котом об стены? Он же не утруждался объяснениями?
– А он и не должен. Он признанный художник с собственной фабрикой по производству годных шедевров совриска и не нуждается ни в чьем понимании и одобрении. На него уже снизошло благословение арт-индустрии. Она как бы ручается «что бы ни натворил этот человек – это искусство» и гарантирует зрителю его ценность. А на тебе такого благословения пока нет. Поэтому ты должна объясняться и нуждаешься в одобрении.
А-ха! Так значит, я должна и нуждаюсь! Меня охватило внезапное злорадство. Вот это уже было похоже на мир коммерческого ремесла, из которого я вышла. Выходит, не такая уж тут и свобода. По крайней мере, пока на тебя не снизойдет благословение арт-индустрии. А до тех пор – объясняйся, регулярно наведывайся «за грань», торгуй лицом на открытиях и молись ананасному карандашу, чтобы тебя не то что благословили, а хотя бы открыли! Возможны кот, захоронения заживо и свадьба с ишаком. Не интересует.
Но если не интересует… то как же тогда Мечта? Я к ней шла-шла. Пришла. А она, видите ли, вблизи оказалась уродиной. И что теперь? Распрощаться с ней? И как тогда?.. Другой же нет?
Яд проникал в меня медленно. Пока я проводила дни в охоте на шанхайские сценки, новая информация вытеснялась еще более новой. Но ей нельзя было сделать undo. Она засела внутри, как вирус в инкубационном периоде, и постепенно отравляла мысли и начинания, просачивалась в студию, пропитывала стены и рисунки на них. И правда – зачем я это делаю? Современное искусство такие вещи не интересуют, а меня не интересует свадьба с ишаком. Но ведь мечта? Не свадьба с ишаком, конечно, а большое свободное искусство, только оно теперь вон чем занято…
Наверное, я чего-то не поняла. Я не могла проспать такую огромную нестыковку с реальностью. Я просто еще не знаю чего-то важного, что полностью поменяет картину. Точно!
Так, не желая верить в случившееся с Мечтой, я продолжала мучать себя попытками понять совриск.
В планах у меня были музеи и выставки, но пока я почитывала на ночь книги из библиотеки. Картина не то чтобы складывалась, но, скажем, паноптикум с ретроспективы обретал хоть какое-то объяснение.
Китайский авангард родился из бунтарского духа в середине восьмидесятых в ответ на культурную революцию. То есть местному совриску было всего каких-то тридцать с лишним лет. Он все еще был на этапе брожения и эксперимента.
Здешний перфоманс и вовсе потерял берега после того, как вся сценическая жизнь годами сводилась к восьми одобренным партией «образцовым операм», в которых крепкие молодые женщины боготворили Мао, размахивая огромными знаменами и прыгая на пуантах с ружьями наперевес. После культурной революции всем этим художникам в белых саванах действительно было что оплакивать, и в качестве холста, протеста и орудия труда они использовали единственное, что имели – собственное тело. И все, что венские акционисты пытались изобразить при помощи вермишели и томатного сока, эти парни исполнили по-настоящему.
Однако складывалось впечатление, что уже на стыке веков китайский авангард буквально из штанов выпрыгивал, соревнуясь сам с собой за самое экстремальное «художественное высказывание». Художники прошли путь от использования собственных тел во имя прославления свободы личности до манипулирования чужими трупами ради известности и денег. Как неразборчивая блоха, авангард со своей бесконечной критикой перескочил со спины лживого соцреализма прямо на жирную тушу поганого консюмеризма, что захватил Китай на волне экономического роста. Затем и вовсе остепенился, женился на уорхоловской мысли «Лучшее искусство – это хороший бизнес», родил мейнстрим и зажил припеваючи.
Короче, местный авангард прошел типичный жизненный цикл любого бунта. Все «актуальные высказывания» всегда так или иначе сводятся к обвинению мира в том, что с ним «что-то не так». Вот был плохой и нищий тоталитарный мир, с которым художники боролись совокуплениями в общественных местах, похоронами себя заживо или высиживанием протеста в нужнике с мухами. Потом мир внезапно обогатился, скинул оковы и как очумелый ринулся потреблять блага земные. Художники принялись гнобить бессердечную кока-колу и прочую бездушную корпорацию, ваяя искусство из жира с помоек клиник пластической хирургии и выпаивая мертвых эмбрионов кровью сытым потребителям назло. Время шло. Мир продолжал бессовестно строить небоскребы и запускать скоростные поезда, пока художники не устали тыкать ему в глаз упреками в скотстве и не пооткрывали собственных магазинов и фабрик по производству обвинений в особо крупных масштабах. Потому что если не они, то кто?