метаморфоза никому не заметна. Судить об искусстве по фотографиям и описанию… ошибка, подобная силлогизму… истинные предпосылки которого утрачены.
Именно так она и выразилась. Я испытала то обидное пролетарское чувство, что одолевает меня рядом с людьми, способными наслаждаться недоступными мне удовольствиями. Мне рисовалось, как изысканная публика в галереях предается утонченным сладострастиям, для которых моя куцая душа просто не отрастила достаточно длинных и чувствительных щупалец. Там, где они видят пиршество, я вижу лишь черепки. Они смотрят на невидимые мне чудеса, а я смотрю на них – именно так всегда и проходили мои походы в музеи современного искусства.
– …сегодня вечером, – тем временем продолжала Поэтесса. – Может, тебе стоит пойти с нами.
– А что сегодня вечером?
– Выставка, перфоманс… словом, Событие. Будут кураторы нескольких международных галерей… Мы все идем. Встречаемся в холле в шесть… или скачай приглашение в общем чате.
Охота на кураторов, значит. Но, может, и правда? Я же не хожу со всеми на выставки после памятной ретроспективы. Наверное, многое теряю.
Я открыла вичат с трехзначным количеством непрочитанных сообщений и разыскала последнее приглашение, уже изрядно припорошенное мемами, фотографиями с кухонных попоек и сердечками.
– Вот это? – я развернула телефон к Поэтессе.
– Да, оно.
«Плацентарные мистерии», прочла я название. Хм.
На заглавном фото в красных утробных тонах красовалась ванная, наполненная кровью. С потолка галереи свисали то ли коконы, то ли гигантские внутренности – не разобрать. Я нажала на ссылку и полистала фотографии. Так. Гинекологическое кресло, обклеенное соблазнительными женскими карточками с сайтов знакомств или подпольных борделей, трудно сказать. Невесты в окровавленных свадебных платьях. Корзина женских грудей из розового войлока с пластиковыми сосками. Золотая женщина-паук карабкается по кирпичной стене нагишом, но в туфлях на шпильках. Вязанные крючком вагины… Ага, вот коконы. Коконы оказались чем-то вроде набитых песком колгот, подкрашенных кровавыми потеками и трупными пятнами. Вся эта гротескная расчлененка была развешена по галерее на крюках, как туши в мясной лавке. Ну не знаю…
– Все такое, м-м-м, плацентарное, – нерешительно прокомментировала я.
– Это феминистический арт, – кивнула Поэтесса, – для Китая – большая редкость. Ты не на фотографии смотри… ты на Событие сходи… проживи его… Только так ты изменишь свое мнение.
– Ну, может, в другой раз.
– В другой раз будет только выставка. А сегодня – открытие. Будут перфомансы, сами художницы, кураторы… Все интересное – сегодня.
– Да?
Я вернулась к приглашению, нажала «подробнее об открытии» и по привычке принялась мысленно составлять стихотворение. Оно мне не нравилось. Текст начинался с эпиграфа:
«Вся история западного искусства —
это вереница мужчин,
изображающих женщин
в виде мясных ваз
для своих членов-цветов»
Я отпрянула от эпиграфа, как от пощечины. Он почему-то поразил меня куда больше кровавых колгот. Чувствуя, что наливаюсь непонятным гневом, я продолжила читать, чтобы не поднимать глаз и не выдать себя. Строчки прыгали в такт со стучавшей в висках кровью так, что я не могла толком сосредоточиться и выхватывала лишь отдельные фразы:
… на алтаре отверженных … мятежное неприятие патриархального эссенциализма … подчеркивает напряжение … динамика властных отношений … оптика господствующего фаллогоцентризма … овеществленная машина желаний … тональная развоплощенность … медленные смещения … разъемы во времени … ломкие бутоны … визуальное эссе в трех действиях эродирует иконографию …
Так, хорошо, хорошо. Артспик, как обычно, убаюкивал. Я успокоилась, навела резкость и перешла на «метр»:
«Слепые пятна красоты»
изучают каркасы фантазий,
натянутые между людьми,
подобно канатам –
бестелесные нетекстурированные минус-формы,
клонящиеся вещности,
в которых телепатическая трупная мания
сочленена с фрактальным желанием…
– Что смешного? – Поэтесса вытянула шею в сторону моего телефона.
– Нет, ну! Тут «телепатическая трупная мания сочленена с фрактальным желанием»! Поразительно. Всякий раз – как первый. Наверное, ты права про очную ставку с искусством. Невозможно же представить, что речь о колготах… Но обрати внимание – все эти глаголы бессилия – «подчеркивают напряжение», «смещают фокус», «эродируют» этот… – я покосилась в текст, – фаллогоцентризм! Если в глаза не видеть ни одной выставки, то по описаниям можно подумать, что совриск – это некая изумительная лаборатория, где добывают пустоту прямо из тщеты человеческой, синтезируют антиматерию из бессмысле…
– Ты не права! – перебила Поэтесса. – Искусство имеет огромное значение… решает важные проблемы. Надо сказать… ты меня удивляешь.
– Серьезно? Ну и какие важные проблемы решают эти колготы с песком? – я ткнула в фотографию на телефоне. Чувствуя возобновившийся грохот крови в висках, я тут же пожалела, что взвилась на «ты меня удивляешь».
– Привлекают внимание к вопросам, требующим общественного…
– Вот видишь, ты тут же перешла на язык бессилия. Искусство уже не «решает», а «привлекает внимание». Дальше будет «расшатывает дискурсы», «размывает границы», «изуча-а…
– То есть ты говоришь… мы заняты чепухой, – зловеще проговорила Поэтесса. – Это довольно бестактно… ты не находишь?
– Ну не «мы-ы», – промычала я.
– А кто? Я, например, привлекаю внимание к проблеме самоубийств. Но ты говоришь… мои стихи ровным счетом ничего не значат.
– Но я не это имела в виду! Твои стихи очень, м-м-м, ну…
Ну да. Это был тупик. О ее стихах я не имела ни малейшего представления. Я растерялась и уставилась в угол, досадуя, что не почувствовала ее перепада настроения, пока мне застил глаза собственный гнев. В студии повисло наэлектризованное молчание, будто кто-то здесь повесился, а в доме повешенного не говорят о веревке, с тем отличием, что почти все слова могут быть истолкованы как «веревка».
– Послушай, – начала я оправдываться, – я же говорила не о самом искусстве, а о «языке бессилия», которым его описывают. Причем это я им так восхищаюсь.
– Но ты не права! Это не язык бессилия. В искусстве… «привлечь внимание»… и есть «решить проблему». Оно вытаскивает на свет подавленные страхи и фантазии коллективного бессознательного… делает их реальными… выставляет на всеобщее обозрение. И наоборот… зарождает в умах некую новую… никогда прежде недуманную мысль… смутное сомнение в чем-то, казавшемся незыблемым. И все! Дело сделано! Искусство… это самоклонирующийся суккуб в подсознании человека. Главное… его туда подселить. Оно даже не хочет быть понятым. Все, что ему нужно… это внимание, переживание, живая эмоция зрителя. А перемены со временем вылупятся сами… словно из яиц, отложенных в снах людей.
Мир соберет урожай снов и станет лучше! Мы трудоустроены не на «фабрике по производству пустоты»… а на атомном реакторе… вот что такое искусство! Мы – нейтроны, запускающие цепную ядерную реакцию. Мы несем в себе импульс… нащупываем и задаем исходную ноту… по которой потом разыгрывается все! Понимаешь, все? Необходимо всего лишь, чтобы кто-то из нас… оказался в нужное время в нужном месте.
Странное дело. Иногда она говорила вот так – и очаровывала меня даже сквозь резкое обращение, холодный взор и многоточия. А в иные дни сбивалась чуть ли не на полуграмотный английский. Порою мне казалось, что у нее и впрямь какой-то редкий и романтичный недуг – раздвоение личности, или в ее правом легком время от времени расцветает лилия-нимфея. Ее серьезное отношение к искусству, к себе, к невидимой поэзии, способность назвать себя «нейтроном, запускающим цепную атомную реакцию», балансировали на волосок от пафоса, как канатоходец – на волосок от пропасти, но почему-то брали меня прямо за мое глумливое сердце.
Поэтесса, видимо, почувствовала оказываемый ею эффект и добавила уже почти весело:
– А ты говоришь, мы заняты безобразием, – кивнула она на своих тигров.
– Что ты, твои тигры красивы! И идея тоже.
– Красота – в глазах смотрящего, – скривилась Поэтесса. – Красота – это не главное…
А, ну да. Ругательное слово, я забыла.
11Утопающая девушка
«А что же тогда главное?» – думала я тем вечером, стоя под кровавыми колготами в галерее. Если уж в искусстве красота больше не главная, то где же ей тогда быть?
Я, конечно, уже поняла, что красота считалась чем-то даже неприличным, глупеньким, недоразвитым, типа «не обращайте внимания, это какой-то детский конфуз!» Красота превратилась в фактор полной непригодности в искусстве. Если что-то прекрасно, то у него просто нет шансов пролезть в вечность сквозь игольное ушко совриска. Но почему? И как так вышло?
Я чувствовала себя как ребенок, который понимает, что его каким-то образом надули, но не улавливает, в какой момент все пошло не так.
Место, где я оказалась, навевало смертную тоску и отчаяние, но постепенно заполнялось жизнерадостными ценителями Прекрасного: всюду разливался смех, взлетали фальцетом голоса, звенели бокалы, заливались румянцем лица на радостных селфи у гинекологических кресел и колгот с песком (искусство называлось «Ломкие бутоны»). Мне показалось, что я поймала знакомую высокочастотную волну. Я просканировала публику – и действительно, Минни Маус бурно обнималась с Поэтессой, как со старой боевой подругой. Она поймала мой взгляд и помахала рукой, но тут же увидела кого-то еще и устремилась в другое объятие.
Никаких таинственных метаморфоз, обещанных Поэтессой, от непосредственного соприкосновения с искусством со мной пока не происходило. Я испытывала лишь растерянность. К тому же, я совершенно не знала этикета знакомств на галерейных открытиях и только диву давалась, с какой легкостью другие художники из резиденции порхали с бокалами от одной группы к другой, вступали в беседу, хохотали, откинувшись назад, перебрасывались контактами и начинали шарить глазами по залу в поисках еще не обласканных вниманием полезных знакомств. Я просто ждала, пока все совершат придворный ритуал светского общения и перейдут к Событию.