Судя по количеству иностранцев и грамотным текстам на английском с частыми отсылками к западному «феминистическому дискурсу», лишь начинающему проникать в «традиционно-фаллоцентричную культуру Китая», событие спонсировалось какой-то международной миссией по культурному обмену, правам человека и прочим таким грантоносным вещам. После любования выставкой нас ждали зрелища – перфомансы и выступления художниц.
Правда, особо никто не любовался. Во-первых, все были заняты друг другом, а во-вторых – ну вот я все внимательно посмотрела и прочла, и что теперь, «забыться, умереть, уснуть»? Это было налитое кровью ущелье обид, каталог трагедий, уготованных женскому телу, – все эти груди в корзинах, изувеченные ступни, истерзанные тела… Кровь, кровь, силикон, каблук, свадьба, слезы, кровь, кровь, гинекологическое кресло, хирургия, боль, жир, кровь, увечье, насилие, внутренности, кровь, кровь, кровь, увядание, смерть, трупные пятна, кровь, кровь, о, воздушные шарики куда-то понесли…
Изящество концепции заключалось в том, что ужасы пребывания в женском теле сопровождались описаниями легендарных красавиц древнего Китая: «По преданию, красота Си Ши была так велика, что, когда красавица перегнулась через балкон, чтобы посмотреть на рыб в пруду, те были настолько ослеплены, что забыли, как плавать, и утонули». Вот что являли собой чудовищные колготы.
А так тебе и надо, женская красота! Что хорошего ты сделала, пока являлась очам в виде «мясных ваз для членов-цветков»? Это же сказано о Венере Боттичелли, Сусанне Тинторетто и одалиске Энгра, не правда ли? Ну так ничего хорошего ты не принесла! Привела к «культуре насилия», «овеществлению женщины», бесправию и вот этому всему… Некогда ты олицетворяла весну, звезды, милосердие, истину, добро, душу и совершенство природы. Но ты не оправдала надежд, женская красота! И за это висишь теперь на крюках в виде расчлененки в колготах, вся в кровоподтеках и трупных пятнах.
В общем, концепция стройная и понятная, но… но… но… но… но…
Я не знала, что можно возразить на столь циничный взгляд на вещи. До униженной Венеры акционистов колготам, конечно, было далеко, но мысль та же: красота всех достала, надо что-то с нею делать. У меня в голове не укладывалось, как можно было так поступить с красотой? Ладно – с женской, но ведь это частный случай общего правила. Красота как антиволшебство: все, к чему она прикасается, становится пошлым и скучным. Вино превращает в воду, золото – в черепки, карету – в тыкву.
Как так-то? Как можно было изгнать из храма искусств именно красоту? Поразительно, как может человеческая мысль нарезать такие витиеватые круги среди трех сосен, одновременно притворяясь, что никаких сосен тут нет. От отрицания красоты она ведь не перестает существовать? Ну и кто здесь дурак, что отказался от нее? Искусство? Из всех вещей? Но это же абсурд!
Был такой эксперимент с невидимой гориллой: людям показывали баскетбольную игру и просили в процессе посчитать подачи той или иной команды. Во время игры на поле появлялась горилла (ненастоящая, конечно – человек в костюме). Она махала руками, била себя в грудь или даже исполняла небольшой танец, но люди, прилежно занятые подсчетом подач, не замечали «ничего необычного» в ходе игры. Они просто не видели гориллы, потому что концентрировались на другой задаче.
Так вот. Изгнание красоты из храма искусств казалось мне чем-то вроде этой невидимой гориллы. Наверное, художники двадцатого столетия тоже концентрировались на другой задаче… Но что это была за задача? И почему все упорно игнорируют это странное происшествие, хотя оно очевидно и не может не изумлять?
Человек приходит в этот мир, чтобы испытывать растерянность, поняла я. Он испытывает ее в детстве, когда пытается составить себе впечатление о том, куда попал. Потом – во взрослом возрасте, когда оказывается, что впечатление, которое он составил, никуда не годится и «совы – не то, чем кажутся». Если человеку вдруг начинается мерещиться, что он разобрался, пообвыкся и что-то понял в этой жизни, он просто утратил бдительность. Но это не страшно – в мире просто неисчерпаемые залежи недоумения. Можно, например, поехать в Шанхай или пойти на выставку современного искусства и пополнить запасы растерянности в любой момент.
В детстве мне как-то попалась на глаза фотография «Пьеты» Микеланджело – в одном из тех советских журналов, где в конце был раздел культуры, театральные новости или что-то в этом роде. Я застыла в каком-то оцепенении. Моя память зачем-то по сей день хранит рисунок ковра на полу, запах молодых грецких орехов в комнате и точное расположение созвездий, в которых замерли пылинки, плывущие в косых лучах солнца. Во внезапно нагрянувшей тишине время остановилось.
Непонятно, как работает красота. Это странное переживание: что-то происходит, но ты не понимаешь, что именно. Сраженная хуком прямо в душу, я утащила журнал к себе под подушку. Он скрашивал долгие часы моей детской праздности. Поначалу я много и тайно рыдала над «Пьетой». Читала я еще плохо, и к тому же ничего не знала о христианстве, а советский журнал, ясное дело, не шибко распространялся о библейских историях. Поэтому из всего скудного текста я разобрала лишь, что это «великое произведение искусства о матери, которая потеряла сына». Оба были молоды и прекрасны, и даже в шесть лет я понимала, как много печали в неземной красоте, обреченной на утраты, горе и некую неведомую смерть. Но плакала я не об этом. Я плакала о том, что не могу быть этой статуей. Я ужасно хотела быть ею – из-за красоты.
Со временем грусть ушла, но потрясение от того, что нечто под названием «великое произведение искусства» может так опалить сердце несбыточной тоской, осталось со мной навсегда.
А что произойдет, если человек случайно увидит фотографию колгот, набитых песком? Думаю, ничего. Вот это и есть невидимая горилла. Большинство людей притворяется, что никаких таких критериев для искусства нет и все субъективно. Но в глубине души разве они не знают, что Пьета лучше колгот?
«Красота в глазах смотрящего» – сладкая, утешительная ложь, потому что предполагает, что в реальности красоты как бы и нет. Ну то есть, может, есть, а может, и нет, тут все от смотрящего зависит.
Какая самонадеянность! Настоящая красота отбирает у смотрящего право судить. Она не в его глазах, а сама по себе. Это не он, смотрящий, сейчас вынет из недр своего великодушия оценочное пенсне и выдаст (или же нет) красоте титул согласно своему вкусу. Это она, красота, властно прикует к себе взгляд и милостиво разрешит смотрящему ощутить, как больно и ласково плещется внутри душа, ослабить невидимые узы, позволить ей разлиться повсюду, заполнить собою мир – а потом быстренько затолкать ее, «скиталицу нежную», обратно в несовершенную скорлупу тела и вернуться в свою блеклую, заурядную жизнь. Потому что присвоить себе красоту нельзя. Посмотрел – и хватит. Она держит огромную дистанцию – примерно как бог.
«Красота в глазах смотрящего»… Если бы!
– Че-как? О чем думаешь? – Стив пристроился рядом и тоже задрал вихрастую голову на колготы.
– О красоте.
– А-а. Дивно, да?
– Ну… нет.
– А мне нравится! Сюда бы еще зомбомузыку, а-ха-ха, да? Тут эдакая… – Стив повращал растопыренными пальцами в воздухе, будто вкручивал невидимую лампочку, – трупная эстетика мортуария, трансцендентная… м-м-м…
– Перестань, Стив, на меня это не действует.
– А-ха-ха, ну и слава богу! А то ты такая важная, типа – я думаю о красоте! Я аж присел. Ну че-т кислая какая-то? Искусство некрасивое? Ну так надо выпить! Будет красивое, а-ха-ха!
Стив стал озираться в поисках официанта с подносами, но вместо него к нам подплыла Поэтесса с двумя бокалами, бледная и торжественная. Стив вытянул лицо и прищурился на колготы:
– И кто определит, что есть настоящая красота? Все ведь субъективно? Справедливо ли отрицать один вкус в пользу другого? И потом, искусство не обязано быть красивым. Оно никому ничего не задолжало, верно? – он вынул из рук Поэтессы один из бокалов, и они чокнулись в знак согласия.
«Конечно, не задолжало. Это мы задолжали ему. Только не колготам с песком, а Пьете», – улыбнулась я молча. Говорить такие вещи вслух, разумеется, недопустимо. Да и невежливо, хотя бы из уважения ко вкусам других людей, тут Стив был прав. Формально правда на стороне того самого «смотрящего». Но тогда я еще верила, что где-то там, где хранятся все непроизносимые вслух вещи, истину знают все. Потому что правду, как и красоту, люди распознают инстинктивно.
К счастью, мне не пришлось ничего отвечать, потому что в этот момент Минни Маус подкралась к Стиву сзади, закрыла ему глаза ладонями и пропищала:
– Угадай кто!
Стив угадал.
– Ну как? Волнуешься перед выступлением? – Минни Маус протянула свой бокал Поэтессе. Дзинн-нь.
– Каким выступлением? – спросила я.
– Ты не знала?! – Стив округлил глаза. – Она же звезда сегодняшнего События!
– Вот как!
Во многом это объясняло хрупкие обстоятельства нашего с ней утреннего разговора.
– Ты будешь читать свои стихи?! – обрадовалась я.
– Нет, что ты, нет. Этот перфоманс… для живых.
С приближением События публика стала постепенно утекать в соседний зал, исчезая за мерцающей занавесью из красных хрустальных бусин, которая с хищным хрустом проглатывала посетителей одного за другим.
Большую часть окутанного кровавым полумраком зала занимали белые простыни на полу с равномерно разложенными на них алыми воздушными шариками. Любители Прекрасного рассаживались на пуфы и маты, разбросанные вокруг простыней. Народу было много. Некоторые пришли с детьми, которые тут же ринулись к шарикам, но были быстро приструнены родителями. В целом обстановка напоминала бомбоубежище, переоборудованное в театр.
Пока я озиралась в поисках дальнего угла на случай, если искусство окажется буйным, все наши уверенно прошагали к мату у небольшого помоста и призывно махали мне оттуда, как затерявшейся овце. Я послушно присоединилась и села с краю, рядом с Леоном.