Мысленно я собирала эти английские надписи на китайских шмотках из преисподней, хотя и несколько стыдилась этого после выговора Принцессы про «такую европейку!» Но я ничего не могла с этим поделать: мозг автоматически считывал знакомые буквы в море иероглифов, и развидеть это потом было невозможно.
Вот бабушка, нагруженная пакетами из супермаркета и школьным рюкзаком, придерживает самокат свободной рукой, чтобы внука не сшибли в толпе. На ее персиковой футболке написано: «Eat shit and die». Свадебная съемка в парке. Новобрачные живописно целуются у заросшего лотосами пруда. За кадром лохматая ассистентка фотографа, словно паж, держит трехметровый подол свадебного платья. Я знаю, как она себя чувствует, потому что это написано у нее на платье-мешке и на лице: «Dead inside». Старушка – божий одуванчик переходит дорогу такими мелкими шажками, что возникает подозрение, будто она еще застала бинтование ног. На сгорбленной спине – «I’m high and you are still a cunt».
Поначалу я думала, что все эти вещи производит некто с особой ненавистью к китайскому народу. В конце концов, надписи исполнены без ошибок и обладают смыслом, в отличие от обычных «Wall terribly! Be dudious! Goto one peter have kitens with AIDS…» То есть, какая-то грамотная скотина тупо пользуется поголовным незнанием английского, чтобы удовлетворить свое мрачное чувство юмора, наблюдая, например, как папа ведет за руки двух нарядных маленьких дочек в белоснежных футболках, на которых среди рюшей и бантиков красуется «Fuck this life!»
Однако со временем, насмотревшись Прекрасного, я стала воспринимать это явление, как разбросанную по городу выставку стихийного народного концептуализма. Ну в самом деле, разве рабочий на стремянке, отпиливающий мертвые ветки платанов, не пытается сказать что-то миру своей ветровкой с надписью «Masturbate your way to success»?
А если этого Сизифа с диско-шаром зазвать сейчас в галерею и оставить там, среди феминистического искусства, разве он не станет «критическим высказыванием» об угасании блестящих игрушек патриархата, пока их медленно толкают в сторону свалки в нелепой инвалидной коляске?
На улице было жарко, но возвращаться из пустынного золотого марева в людную кровавую «мистерию» не хотелось. Афтерпати и вовсе навевало школьную тоску, как перед обязательным уроком политинформации: и прогулять нельзя, потому что его ведет директриса, и высидеть можно только в мешке с надписью «dead inside».
Конечно, Поэтесса была права: побывать на Событии – совсем иное, нежели прочесть о нем в пресс-релизе. И да, я поняла, что она имела в виду, когда говорила: «искусство решает важные вопросы», потому что «привлечь внимание – и значит решить». Все верно: «инженеры переживаний» запускают цепную реакцию в смущенных новым, обескураживающим опытом умах. Типа – если бы не вся эта вагинальная живопись на западе полвека назад, то Голливуд бы сейчас не посыпал голову пеплом за пощупанные в лихой молодости коленки! Глядишь, и Китай рано или поздно подавится патриархатом, если художники истыкают его иглами, что твою куклу вуду. Но… но… но… но… но…
Возразить было нечего, но как же мне было плохо-то. Я ощутила острый спазм тоски по дому и почему-то особенно – по детям.
Я вернулась за своим рюкзаком, но общаться ни с кем не хотелось, и я малодушно спряталась в гифтшопе галереи, дожидаясь, пока наши отчалят на афтерпати. После книжных улицы вожделения меня было трудно удивить, но я все равно выбрала несколько открыток с китайским совриском, включая цветную карточку с уже известной мне свадьбой с ишаком.
Тигры Поэтессы оказались мне не по карману, но под воздействием великой силы искусства я зачем-то выбрала большой альбом с изображениями проституток в моменты минутного перемирия с судьбой – когда по возвращении домой они гладят своих кошек и собак. Картины были мастерски написаны маслом – проклятое «репрезентативное искусство» как оно есть.
Сюжет везде был примерно одинаков. Ночь. Тесная комнатка со следами поспешных сборов. Тусклый свет голой лампочки или голубое излучение телевизора. Разобранная кровать – ветеран бессчетных скучных фрикций. Пустые бутылки, немытые чашки, раскиданная косметика. И потрепанная женщина в неизящной позе вымотанного боксера в углу ринга – гладит собаку. Забывшееся в нежности лицо светится, будто человек на секунду выпал из режима страдания – и именно в этот момент его успели написать маслом во всех подробностях, включая синяк на шее и вздувшуюся вену под расстегнутым ремешком босоножки на шпильке.
И так – страница за страницей, с небольшими вариациями: то кошка, то собака; то поношенная шелковая комбинация, то мини-юбка; то засохшие остатки завтрака, то пепельница через край; то фикус, то кактус; то нежность, то счастье.
Это выглядело как жестокая пародия на будуарное искусство. Было такое популярное течение в салонной живописи, растащенное на открытки: дама в утреннем дезабилье расчесывается перед зеркалом, задумчиво теребит жемчуг, распускает корсет после бала и прочие такие томные сценки. Лилейные барышни, якобы не подозревающие, что за ними наблюдают, в грациозных позах и среди роскошной обстановки.
Тут все было наоборот, но интимность подсмотренной жизни била наповал. И была в ней какая-то пронзительная беспомощность, как в цветке, доверчиво торчащем из трещины в асфальте посреди дороги. Это ж надо. Авиньонские девицы с человеческим лицом. Смеются. Светятся. Завтра жизнь снова вдавит колесами грузовика под землю, в ад, где день и ночь придется симулировать любовь, чтобы потом, на миг, и вправду ее ощутить – дома, при виде лабрадора.
Проклятая судьба, прóклятая красота. Вроде бы все то же самое, что и на Событии? Тогда почему у меня было чувство, что я покупаю эту книжку Событию назло?
12Двоим детям угрожает соловей
На следующий день я встала с таким похмельем, которого не могло быть от несчастного бокала вина, выпитого с горя на Событии. Спящий дракон что-то напутал в своем мираже. Где-то в Сычуани суматранский носорог, днем ранее обожравшийся забродившими манго, беспечно семенил к водопою, испытывая легкую головную боль, а я была полна мрачного уныния при одной мысли, что следует открыть глаза, не говоря уж о том, чтобы встать с кровати и как-то жить.
Ладно. Шаг за шагом. Я вышла на кухню приготовить кофе. В раковине плавали живые осьминоги. На кран кто-то прилепил записку, что художники собрались готовить их на ужин в честь грядущей выставки Леона и Хесуса, о которой те договорились на вчерашнем афтерпати. Выставка будет в той самой прогрессивной галерее, только вместо феминизма – экология. «Все приглашены!» Я с неприязнью уставилась на осьминогов, обдумывая, куда уйти из резиденции на вечер.
Вернулась в студию. Выкурила сигарету в окно, нарушая все правила. Постояла над столом. При виде незаконченной работы – обычно самая сладкая стадия, когда первые линии проведены, страх чистого листа преодолен и впереди только чудо постепенного изъятия рисунка из небытия – во мне зашевелились, как те осьминоги в раковине, ненависть и отвращение. Рисовать я не могла. Вот будто никогда в руках кисть не держала…
Вчерашнее Событие легло на Великую Мечту могильной плитой. По сравнению с этим фрик-опера была просто детским утренником. Это был приговор. Наглости обвинять мир в чем бы то ни было у меня нет. Судьбоносного Трагического События и травмы не случилось. Нефритовый столп для постановки вопросов без ответов отсутствует. Дискурсов я не расшатываю, выйти «за грань» не дерзаю, на художественный активизм просто не способна…
Нечем творить свободное искусство. А главное – не хочется. Мне стоит все это бросить, потому что я – хорошая исполнительная девочка, не более. Нужно вернуться к коммерческим заказам и забыть мечту о свободном искусстве, – вещала я потолку. «Но ты там уже была. Там пижама. Хочешь снова в пижаму?» Плохой потолок, суровый. Я отвернулась к стене. Но потолок был прав: старые рельсы разрушены, а новых не было.
К тому моменту мое шанхайское расследование на тему свободного искусства принесло уже немало захватывающих открытий. Обрывочные сведения складывались в единую картину, как семьи, утратившие надежду на воссоединение в бардаке моих хаотичных познаний.
И все же внутри ширилась какая-то непонятная обреченность, будто с первого же дня посреди моей студии незаметно рос слон-акселерат. И теперь он вырос так, что загораживать его не получалось никакими ширмами, а я тем временем продолжаю притворяться, что никакого слона в студии нет. Но он там был, и мои тягостные созерцания потолка были вызваны тем, что я отказывалась смотреть на слона и называть его по имени. Бегемот. Допотопное чудище, древний демон хаоса, подмявший под себя все – мою мечту, искусство, красоту.
Особенно я не могла простить Бегемоту красоты. Великая красота, некогда оброненная Пьетой вглубь моего детства, все еще лежала там, под культурными слоями последующих лет. Школьные уроки рисования с высунутым от старания языком; слякоть и гололед по дороге в художественную школу, в которой я не испытывала ничего, кроме тоски и зависти к более талантливым одноклассникам; исполненные напрасных надежд поступления в худакадемии; рисунки шариковой ручкой на парах в университете; многолетнее рисование в стол; дни-недели, проведенные в библиотеках за копированием Дюрера и Гольбейна; все мои работы, выбранные по принципу «околотворческая профессия»; уход со всех работ, потому что этого «окола» оказывалось недостаточно; ужас перед первыми заказами; боль в шее, свернутой от многочасового сидения с задранной головой в Ватикане; решение приехать сюда, чтобы наконец позариться на само Искусство, – вся моя жизнь состояла из корявых попыток служить красоте, залатать некогда прожженную ею дыру, повторить то потрясение.
Ну хорошо, пусть я не могу «стать той статуей», но я могу «быть этим рисунком», и этим, и этим тоже – маленькими подношениями красоте, как те яблоки и лилии, что местные люди приносят в храм буддам. Не бог весть что, даже не арбуз, но все же – знак, послание: «Я здесь, я хочу быть тобой».