– Как прекрасно.
– Опасности включают в себя двух соблазнительниц с нечитаемыми именами, которые истощают мертвеца удовольствиями – на, сама прочти, – Раскольников ткнул в книгу. Египетских вампиресс звали Тбтт и ‘Исттт. – То есть, если ты все еще хочешь к египтянам, то тут – весь их инструктаж по выживанию после смерти: как обойти все ловушки, огненные озера, когда нужно превращаться в крокодила, чтобы все получилось, и так далее.
Когда нужно превращаться в крокодила…
– Звучит непросто.
– Да, да, все сложно, – закивал Раскольников. – И такое глубоко продуманное посмертное назидание есть у большинства народов. Я только переписал их в один справочник – из тибетской книги мертвых, из Гильгамеша, из шумерских гимнов, ну почитаешь… Все же на случай ошибки загробной канцелярии, полезно знать чужие правила?
– А то!
Да он еще больший псих, чем я думала. Неотразимо все это. Я почувствовала странное облегчение при мысли, что у него есть Лиса, а я скоро уезжаю. Не то пришлось бы стараться, мучиться, играть, исполнять все эти сложные танцы, балансируя, как поддатый канатоходец, на границе френдзоны, одновременно страшась и надеясь упасть за нее. А так это был золотой расклад – человек, с которым ничего невозможно, но все бесконечно нравится. Случайный попутчик.
Раскольников отсканировал QR-код и сосредоточился на телефоне.
– Давай выберем.
– Я буду блины, – сказала я, не глядя.
– С чем? Тут много начинок. Я не читаю иероглифы, выучил только разговорный устный язык, но тут есть картинки.
Он развернул ко мне телефон и стал листать фотографии, отличавшиеся только оттенками бурого фарша.
– Я буду без ничего, – сказала я.
– Я тоже, – согласился Раскольников и вытянул шею в сторону хозяина у жаровни. Тот болтал с какими-то подростками, время от времени хохоча над чем-то у них в телефонах.
– Давай погадаем по твоей книжке? – предложила я, чтобы скрасить ожидание.
– О, давай! – обрадовался Раскольников. – Мы в детстве так делали.
– Мы тоже. Вы как гадали? Мы так: задаешь мучающий тебя вопрос. Не вслух, про себя. Называешь страницу и номер строки сверху или снизу.
– Мы называли номер абзаца.
– Ну, в русской литературе абзац может и на три страницы растянуться, так что… Но давай по-твоему. Ты первый! Задумай вопрос.
Раскольников замер, разглядывая что-то в другом измерении. Наконец его разморозило, и он назвал страницу и абзац. Я прочла: «Затем боги интервьюируют мертвеца. Вопросы и ответы энигматичны. Кроме того, ответчик должен знать, как зовут все части живых ворот рая. Это непросто: например, имя дверного косяка – Мерило Правды, а имя задвижки – Большой Палец Ноги Его Матери».
– Такой ответ тебе о чем-нибудь говорит? – я захлопнула книгу.
– Это личное.
– Ладно.
– Давай ты теперь, – он забрал у меня книгу. – Загадывай. Что тебя сейчас гложет?
Я подумала про обход куратора и день открытых студий, но ничего не почувствовала. Я не переживала за свой проект, потому что его не было. Мой проект умер тогда, в мусорном ведре, истекая тушью, а оживший с тех пор Франкенштейн уже не был моим. Тогда что?
Внутри меня зловеще клубился скорый отъезд. Мысль о нем омрачала, как надвигающаяся гроза: завывала издалека, погрюкивала громом и молниями – короче, вела себя как человек в обиде, запершийся в комнате и бьющий там посуду, отравляя настроение домочадцам и не давая забыть о себе из-за запертой двери.
Я радовалась предстоящей встрече с семьей, но вся остальная жизнь повисла, как шанхайский смог – непроглядной хмурой пеленой. Возвращение к прежней рутине не просто не прельщало, а будило во мне гнев, леность, уныние и прочие смертные грехи. Невозможно было просто взять и вернуться в ту же колею, в ту же пижаму, словно ничего не произошло.
Однако и никакая новая манящая греза не опаляла мне душу жаждой деятельности. Ломиться в старую дверь было бессмысленно, а дверью № 56 я так и не стала. Застыла, как кот на пороге, – ни вперед, ни назад. Но коты замирают в дверях властно и величественно – мол, это вывих времени, ждите сколько потребуется, такова моя воля. Я же неловко переминалась с ноги на ногу в междумирьи, угрюмая и горбатая, как мужики перед Лениным в советских фильмах – стоят, шапки мнут, бороды жуют, чего хотят – непонятно, революции какой-то, что ли… Что мне теперь делать, а? Что здесь произошло, и что мне теперь со всем этим делать?
– Страница пятьдесят шесть, второй абзац снизу, – сказала я.
Раскольников прочел: «После визита духов шаман обычно впадает в глубокую депрессию, которая не прекратится, пока он не пересечет пустыню смерти. После этого опыта прежнее существование часто становится невыносимым. Однако если шаману удастся вернуться к жизни и научиться контролировать своих духов, он сможет сам совершать экстатические путешествия в потусторонние миры».
– Странно. Это описывает мою поездку с пугающей точностью.
Это, конечно, тоже было «личное», но цитата сработала как ключ и из меня высыпалось все: как я приехала в Шанхай, чтобы познать мир Настоящего Искусства, но не могу избавиться от чувства, будто совершаю два путешествия: одно – реальное, с улицами, тачками, острой едой, людьми, их склочными женами… а другое – фантастическое, скрытое, с говорящими камнями, туманами, призраками, драконом под землей и гипножабой на луне. Неожиданно для себя я вывалила своему «случайному попутчику», что его книжка права про невыносимость прежней жизни, что я не знаю, как быть дальше, что мысль о коммерческих заказах вызывает у меня ужас и отвращение, что старый конвейер сломан, а нового не подвезли.
– …так что насчет «экстатического» хэппи-энда не знаю, не знаю, – сверилась я еще раз с «прорицанием». – Но в остальном – в яблочко. Это и есть мой шанхайский проект – шаманское путешествие через – во-во – «пустыню смерти»? Это то, что я по-настоящему здесь делаю!
– Конечно, – миролюбиво согласился Раскольников с моей драмой. – Ты же художник. А художники – и есть современные шаманы. Я как-то даже писал заказной релиз для арт-еженедельника «Перфоманс как форма шаманизма». Ну то есть не писал, редактировал галерейные тексты для журнала.
Я насторожилась. Редактировал поэзию, значит… То есть занимался переводами с артспика на человеческий. А ну?
– Как раз про то, что художники, как и шаманы, – вне социума. Они его критикуют, нарушают его правила, предлагают альтернативы, но и те и другие заняты духовным исцелением общества, искупают его грехи.
Раскольников поднял голову к небу, как я надеялась, оттого, что пафос сказанного колом застрял у него в горле. Но он продолжил, как ни в чем ни бывало:
– Так что, может, ты и не будешь колотить палкой навоз после смерти. Ты же занята искусством.
А искусство в своих лучших проявлениях – это шаманский ритуал коллективного искупления, оставляющий вещи недосказанными…
– Зачем ты это говоришь?! – не выдержала я. – Тут нет галеристов и художников, перед которыми надо бубнить глубокомысленную ересь, чтобы не потерять лицо.
Раскольников посмотрел на меня как на монстра из шкафа, объясняющего, что монстров в шкафу не бывает.
– Ну хорошо, есть. Но я сейчас не в роли художника. Да я вообще в ней не бываю… Какие «альтернативы», о чем ты?! Ну да, художники критикуют и проклинают общество, но они давно перестали предлагать какие-то там альтернативы. «Современный мир бесплоден, лжив и пуст, а люди в нем – сытые, самодовольные скоты: портят землю, угнетают женщин, мыслят расовыми стереотипами, стигматизируют разнообразную гендерную идентичность, ведут войны… Кстати, вот вам надувная собачка в качестве альтернативы!» И общество такое – о, годится! Упакуйте еще распиленную акулу и щупальце ктулху! Современные художники – это диверсионный отряд абсурда, а не генераторы решений. О каком «духовном исцелении общества» ты говоришь?! У шамана – да, с этим все в шоколаде. Он отводит зло. Общается с духами о помощи и защите племени. Путешествует в загробные миры и лечит больных, возвращая их заблудшие души на место… А этот Айболит куда отправился? Который художник? И что за душу он привел за собой из потустороннего мира?
Очень легко «оставлять вещи недосказанными», а ты доскажи, раз шаман! «Я отправился в загробный мир и привел оттуда душу ктулху! Мир не будет прежним. Отныне им будет управлять розовое щупальце безумного бога-идиота». Во-первых, это красиво…
– Конечно, – согласился Раскольников тоном, которым обычно говорят с детьми и маленькими женщинами в стрессе, – если так посмотреть, то художники – никакие не шаманы.
– Но это не так! Еще какие шаманы! Бессмысленная маета, типа высидеть час на толчке в одеяле из живых мух или прожить трое суток в комнате с диким койотом, не имеет смысла с точки зрения искусства, но с позиций шаманизма – это вполне обряды для вхождения в мир духов. Тут ты прав про перфоманс! Только при чем здесь искупление и исцеление общества? Искусство – это типа дверь, через которую в мир проникают могущественные идеи, а иными словами – духи. Здесь их материализуют. Духи, которых художники приглашают в мир, устанавливают в нем свои законы. Греческий Дионис – жизнелюбивые, мадонна с младенцем – сострадательные, яйцетелый демон Босха – страшные, капричос – карательные, а надувная собачка и распиленная акула – абсурдные. Так они меняют мир.
– Кто «они»?
– «Идеи», «боги», «сущности» – назови как хочешь, но миром правит галлюцинация, и так было всегда. Кто ее перекраивает?
– Художники?
– Не дай бог, ты что!
– Ты сама только что сказала…
– Ну нет. Если бы все зависело от художников, то революционеры бы в первую очередь захватывали не телефон и телеграф, а музеи и галереи совриска. Вся культура – нечто вроде межпространственного модема, где материализуются сущности, которые перекраивают мир. Это огромное, стихийное и нетайное общество занято подрывом консенсусной реальности, и в нем состоят не только художники. Еще ученые, писатели, режиссеры, инженеры, музыканты, журналисты… – я направила на Раскольникова палец, как пистолет. – Короче, все, кто трудятся над мифологией мира. Ну, мифологией в смысле «как люди понимают мир и себя в нем». Художники, в широком смысле слова, описывают и переписывают эту историю постоянно, как бы обновляют источник. Новая реальность растет, незримая, в умах, потихоньку имплантируя кусочки себя в мир – то черным квадратиком, то книжкой про тошноту, то писсуаром… Сначала почти незаметно, как гусеница, проедает в нем ходы, а потом катастрофически быстро и тотально поглощает его полностью. Апокалипсис длится десятилетиями под кожей у реальности – в головах людей – прежде чем просочиться наружу.