Глава 14. Тілек
Июль выдался насыщенным. Ещё в экспедиции я узнал, что мои родители подружились в Туркестане с группой других активных пенсионеров, уже несколько раз сходили с ними в горы и даже съездили на Алаколь, где впервые увидели в дикой природе пеликанов и еликов, о чём с одинаковой радостью вспоминали каждый раз, когда речь заходила о поездке. После моего возвращения вся эта дружная компания собралась у родителей дома, чтобы, восхищённо вздыхая и качая головами, посмотреть свежие фотографии и послушать мои рассказы.
Конечно, увидев совершенно невероятные пейзажи плато Устюрт и полуострова Мангышлак, и родители, и их друзья загорелись желанием хотя бы частично повторить мой маршрут. Мы сразу начали планировать их поездку на осень, но тут же столкнулись с серьёзными препятствиями – стоимость такого путешествия, учитывая перелёт до Актау и обратно, аренду машины и снаряжения, услуги гида, продукты и другие дорожные мелочи, оказалась довольно высокой и недоступной почти никому из компании.
Я очень люблю своих родителей и даже не представляю, чем вообще можно выразить им благодарность за всё, что они для меня делают, так, чтобы стало понятно, насколько я это ценю. Поэтому организовать любую поездку, какую они только захотят, – для меня дело чести, придётся ли ради этого связываться с неприятными кредитными обязательствами или отказываться от своих интересов. Но дело было не только в моих родителях.
Они больше расстраивались, что друзья не могут позволить себе совместное путешествие, а я опросил своих знакомых и выяснил, что почти никто из них не выезжал на отдых за пределы Алматинской области, хотя многие неоднократно посещали Юго-Восточную Азию, Турцию, Арабские Эмираты, Египет, а некоторые даже Европу и США. Кое-кто бывал в Туркестане, но этим их опыт путешествий внутри Казахстана ограничивался. Я вспомнил, что хотя ребята из последней экспедиции и знают досконально свои края, но за пределами региона большинство из них тоже никогда не бывало.
Беседуя со знакомыми, я понял, что дело тут не только в отсутствии интереса или незнании достопримечательностей страны – вопросы информированности давно решены благодаря Интернету. Просто зачастую именно те, кто действительно интересуется родной культурой и природой, имеют не самые высокооплачиваемые профессии. А потому, копя деньги на отпуск, предпочитают обеспечить своим семьям многодневный отдых на полном пансионе, вместо того чтобы отправиться с ними в недельный маршрут по Казахстану. Меня очень огорчила сложившаяся ситуация.
Почувствовав на себе ту бесценную роль, которую путешествия играют в расширении культурных и исторических познаний о родной земле, лично увидев, как они укрепляют патриотизм и служат непростому делу гражданской идентичности, я уже не мог хотя бы не попытаться что-то изменить.
Изучив в Интернете существующие тенденции, местные и мировые, я провёл несколько дней в раздумьях и нащупал слабый лучик надежды. На следующие две недели я погрузился в примерные просчёты и разработку проекта государственной поддержки культурного туризма. План был прост: один раз в год каждому гражданину страны предоставляется субсидия на посещение типовой развёрнутой экскурсии в любом регионе Казахстана – оплачивается дорога и частично размещение. По моим расчётам, за несколько лет благодаря пользованию услугами местных экскурсионных бюро, предприятий питания и магазинов, а также росту спроса на сувенирную продукцию и дополнительные услуги проект должен был значительно поспособствовать оживлению экономики в регионах.
Я всерьёз загорелся этой идеей и даже, предварительно списавшись и получив приглашение, на день съездил на скором поезде в Астану, где представил её в департаменте индустрии туризма. Я чрезвычайно нервничал и попытался вложить в презентацию все преимущества проекта: рассказывал, что, поняв прелесть культурного туризма, люди сами захотят выделять на него средства и начнут самостоятельно посещать казахстанские достопримечательности; указывал на то, что одна только возможность каждый год путешествовать по стране не означает, что ей воспользуются все без исключения граждане, а значит, и затраты не будут превышать разумные пределы; предвосхищая вопросы, говорил о необходимости чёткого контроля распределения и использования средств. Немного расслабившись и вдохновившись собственными словами, под конец я упомянул о решении вопросов патриотического воспитания и о внесении большой лепты в сохранение самобытности казахского народа. В общем, я вложил в свои слова все убеждения человека, влюблённого в родину, и уверенность путешественника, отведавшего незабываемый вкус дороги.
Возможно, помогла моя пламенная речь или детально проработанное выступление, но презентация вызвала у слушателей интерес. Меня попросили предоставить на рассмотрение полную информацию, предупредив, что на оценку проекта может уйти до нескольких месяцев.
Директор департамента, довольно молодой мужчина с живым взглядом, которого беседовавший со мной чиновник пригласил тоже прослушать презентацию, посоветовал опробовать эту идею на примере одного из регионов. Он сказал, что при любом исходе сейчас важно оценить работоспособность предложенной мной модели в условиях, на которых местным предприятиям будет удобно сотрудничать по этому проекту.
Я замялся. Разрабатывая свои предложения, я и не задумывался о том, что мне придётся участвовать в их реализации, а планировал просто поделиться идеей с теми, кто обладает подходящим опытом и способностями, чтобы воплотить её в жизнь. Мне же вложить в проект было больше нечего, ни один мой талант не казался мне достаточно сильным, чтобы принести пользу в деле. Неверно истолковав мои переживания, директор сказал, что обеспечит со своей стороны официальные письма, которые должны облегчить формальности исследований туристского рынка. Я подумал, что действительно сам должен проверить жизнеспособность своего замысла, а уже потом решать вопрос о своём дальнейшем участии в проекте.
Так я и попал в Восточный Казахстан. Чуть больше суток на поезде – и вот уже горло печёт знаменитым металлургическим привкусом промышленного города.
Усть-Каменогорск не был похож на другие казахстанские города, которые мне уже довелось посетить. Он немного походил на место, где я вырос – простая архитектура, простые улицы, простые люди и созданное этой простотой очарование. Мимоходом любуясь на зелёные парки и широкие проспекты, я нашёл нужный адрес. Один из моих бывших коллег, с которым я, ещё не переехав в Казахстан, виделся на многочисленных рабочих встречах, согласился за условную плату одолжить мне на пару недель свой внедорожник.
Пока не спеша надолго останавливаться в каком-то определённом месте, я направился на юг от города, где заехал в загадочный Ак-Баур – святилище и астрономический комплекс неолитических времён, а потом на Сибинские озёра, синеющие на дне воронок из наползающих друг на друга каменных лепестков складчатых скал.
После обеда я добрался к Бухтарминскому водохранилищу и загрузился вместе с машиной на большой, покрытый большими железными заплатками паром. За кормой, набирая скорость, понеслась рябь потревоженных волн.
– Путешественник? – рядом со мной на перекладину облокотился водитель газели.
Я кивнул и опустил фотоаппарат, на который, перевесившись через борт, пытался запечатлеть ржавый бок судна.
– Один? Куда едешь? – было понятно, что он просто хочет скоротать время, но я внезапно осознал, какая это авантюра – пускаться одному в такой дальний путь и ещё – как настороженно теперь я буду реагировать на подобные вопросы.
Деваться было некуда, и я уклончиво описал свои планы. Шофёр спросил, не собираюсь ли я заезжать на Киин-Кериш, и предупредил, что это «гиблое место», где постоянно ломаются машины и теряются люди.
– Говорят, там жители одного аула от белых прятались. А гвардейцы их нашли и расстреляли. От этого стены ущелья стали кроваво-красными. Теперь их души не могут упокоиться и заманивают путников на погибель. Ты не езжай туда.
Зазвенели ржавые цепи, опускающие на берег тяжёлый мост. Паром причалил к берегу. Я попрощался с разговорчивым собеседником, ещё раз уточнил у капитана контакты руководства для переговоров о проекте и съехал на дорогу.
Солнце было ещё высоко, но уже начинало неумолимо клониться к закату, а до намеченной точки – мыса Шекельмес – оставалось ещё не меньше девяноста километров. Я ехал по голой до горизонта иртышской степи и думал о том, что даже отправившись на Алтай умудрился снова оказаться в пустынных просторах. Передо мной разбегались многочисленные дорожки, совершенно отличные от трека, который я нарисовал себе по спутниковым снимкам. Я выбирал более изъезженные, но только дальше отклонялся от маршрута. Каждый раз, когда я решал, что очередное продавленное в глине направление выведет на нужный путь, дорога предательски поворачивала, уводя меня в сторону. Остановился я, только когда окончательно стемнело.
Не расставляя палатку, я устроился спать на откинутом пассажирском сиденье и всю ночь проворочался, так и не сумев толком уснуть. Было неуютно, в щелях старого джипа завывал ветер, и сквозь неглубокий сон мне всё мерещилось, что это звучат крики расстрелянных аульчан. Я несколько раз пообещал себе тщательнее планировать свои путешествия и купить дорожную подушку.
Утром, ещё не подняв сиденье, я смотрел на то, как рассвет окрашивает землю, когда понял, что невысокие глиняные холмы по левую руку от меня красные не от восходящего солнца, а сами по себе.
Я тут же схватил фотоаппарат и, не обуваясь, выскочил на улицу: оказывается, плутая в потёмках, я приехал-таки в «гиблый» Киин-Кериш. Перебегая с точки на точку по осыпающейся под ногами сухой земле, я сделал несколько отличных рассветных кадров. Вокруг пестрили глины, словно застывшие в доисторическом пожаре. В лихорадочном танце смешивались огненные цвета: бордовый, оранжевый, жёлтый и белый. Глина плавно перетекала из одной формы в другую, являя собой не то холмистый марсианский пейзаж, не то поверхность невиданных размеров ягодного леденца. Надо мной пролетел филин. Ночная тоска быстро исчезала, растворённая утренним солнцем.
Перекусив, я снова сел за руль и буквально через двадцать километров увидел озеро Зайсан, а после и мыс Шекельмес. Неудивительно, что вечером мне не было видно воды: озеро, спрятанное за обрывистым берегом, находилось ниже уровня горизонта. Зайсан отливал на солнце хмурыми, даже какими-то неземными цветами. Его воды бесшумно покачивались, и казалось, будто сама их субстанция вязкая и душная, как раскаляющийся к полудню воздух пустынных берегов. Я читал, что озеру около шестидесяти миллионов лет, и когда-то даже бытовала легенда о том, что в нём сохранились доисторические существа наподобие динозавров.
Шекельмес оказался похожим на Киин-Кериш, только находился прямо на берегу, застыв большим полукругом, словно воронка гигантского метеорита. Попытавшись представить, каково было бы здесь ночевать в палатке моим родителям – ни укрытия, ни ветерка, – я решил проверить ближайший посёлок на предмет гостевых домов. До сих пор не могу сказать точно, какой окраски впечатления он во мне оставил, но увиденное однозначно потрясло меня до глубины души.
С точки зрения горожанина, сложно понять саму возможность жизни на побережье Зайсана. Сухой воздух, беспощадное солнце, редкие порывы горячего ветра. Костлявый скот, пошатываясь, бродит на фоне единственной на многие километры юрты или хибары. Кладбища плавящихся на солнце кораблей, скелеты давно брошенных и уже неопознаваемых средств передвижения… Микроскопический рыбацкий посёлок Аманат в лесу полуразобранной и давно проржавевшей техники. В нём мутная озёрная вода подаётся раз в день – на два часа утром в несколько общих колонок.
И это всё равно лучше, чем у чабанов, с которыми я побеседовал за несколько километров отсюда по пути к посёлку. У них тёплая, оставляющая скользкий налёт вода из ключа пахнет гнилью…
В моей голове вертелось всего два вопроса: «Что здесь делать? Как здесь можно жить?» Ответом стала беседа с приехавшим домой на обед рыбаком. Он застал меня во время съёмки чумазого пацана, играющего среди старых шин, и остановился спросить, что я здесь ищу. Оказывается, в Зайсане ведётся серьёзный рыбный промысел, а местные жители возвращаются в Аманат даже прожив много лет в крупных современных городах. «Родная земля не может быть плохой», – сказал рыбак.
Я огляделся. Теперь и мне стало видно неописуемое очарование этого сурового, прокалённого жарой края, эдакая минималистическая, обожжённая эстетика полупустынного мира. Может быть, именно так, помогая людям увидеть чужие земли глазами местных жителей, можно найти большее взаимопонимание друг с другом? Как и любая другая точка планеты, Аманат тоже был чьей-то любимой родиной. Но возможности включить его в базовый маршрут по Восточному Казахстану я пока не представлял.
Оставив унылые берега Зайсана, я отправился на юго-восток, намереваясь до вечера прибыть на озеро Маркаколь, но, конечно, не успел и снова ночевал в машине в каких-то полях, ругая свои способности составлять маршрут.
На следующий день, заправившись и наполнив бензином канистры в селе Теректы, я наконец погрузился в пронзительно-зелёное лето Маркакольской впадины. Покоряюще уютный посёлок Урунхайка встретил меня бодрящим воздухом, живительными родниками, обволакивающей атмосферой, напоенной запахами целебных трав, – и приветливыми, привыкшими к виду туристов на внедорожниках взглядами местных жителей. Казалось, в их сердцах, как и кругом, царит вечное лето. С трудом верилось, что это место называют казахстанским полюсом холода по рекордным минусовым температурам зимы.
Побеседовав с хозяевами гостевых домов, заглянув в местный музей и наскоро окунувшись в холодную озёрную воду, я почувствовал себя восстановившимся и вдохновлённым. Помня о том, как много в Восточном Казахстане природных достопримечательностей, я переборол желание остаться в Урунхайке ещё на несколько дней и направился прочь из посёлка.
Зайдя по пути в магазин, чтобы пополнить запасы, я столкнулся с одетым по-походному рослым парнем, тоже закупающим провизию. За спиной у него был высокий рюкзак. Когда мы разговорились, выяснилось, что он веб-дизайнер, планировавший совершить в отпуске небольшое одиночное вело-путешествие по области, и от города Зайсан, куда его подбросили дальнобойщики, за пять дней доехал до Урунхайки. Он собирался покататься по горным дорогам и вернуться назад, но неожиданный поворот судьбы в виде влюблённости в маркакольскую красавицу задержал его в посёлке дольше ожидаемого. К тому же, находясь под всесильными чарами любви, Матвей, так звали моего нового знакомого, просто взял и подарил свой горный велосипед местному мальчишке и теперь, как хороший гость, чувствуя, что пора покидать приветливый посёлок, собирался отправиться домой на перекладных. Без велосипеда и с окрылённым сердцем.
Узнав, что я собираюсь проехать по Староавстрийской дороге, через перевалы в Катон-Карагай и дальше, к подножию Белухи, Матвей оживился, спросил, можно ли как-то ко мне присоединиться, пообещав разделить затраты на еду и бензин. Я сразу согласился – в нём угадывался хороший попутчик, к тому же гораздо лучше меня знающий предполагаемый маршрут.
Мы погрузили покупки и рюкзак в машину и выехали из посёлка.
Глава 15. Қиял
Когда я приближался к родному аулу, мне навстречу выбежали соседские мальчишки.
– Қиял! Қиял! Нарисуй казтабан[47]! – кричали они, обгоняя друг друга.
Я подъехал ближе.
– Чего вам нарисовать? – уточнил я, когда они окружили моего коня.
– Казтабан! Твоя мама сказала, что если нарисовать на земле гусиный след, загадать место и наступить на рисунок, сразу окажешься там, куда хотел попасть! Она сказала, ты бываешь в диковинных краях, потому что умеешь правильно рисовать казтабан! Покажи, как!
Мальчишки не отставали от меня до самой юрты и немного успокоились, только когда я разрешил им прокатиться на крылатом коне – всё равно он не станет их высоко поднимать. На пороге меня встретила мать и, обняв, только покачала головой: «Как повзрослел за одну луну!» Я спросил её, чего от меня хотели соседские дети и что это за гусиный след.
– Да они мне покоя не давали, всё приставали, почему твой конь стал крылатым да куда ты на нём всегда уезжаешь. Думали, ты с шайтаном спутался, – мать рассмеялась. – Вот я и вспомнила старые бабушкины рассказы про казтабан. Она говорила, что раньше касиеты[48], те, кто не только о своём животе думает, а живёт для блага других, могли путешествовать, не покидая надолго людей, которым помогают. Они рисовали на земле особый символ, его видел Йол-Тенгри и в один миг перенаправлял их, куда те пожелают. Так духовные люди не тратили времени на дорогу и потому могли помогать народу на далёких землях или встречаться с родственниками в других аулах.
– А почему теперь не могут? – я был удивлён, услышав, что вопрос, на который я искал ответ, уже был когда-то решён.
– Я и не помню. Это тебе нужно дядю своего спросить, он бабушкины рассказы обожал, мог целыми днями слушать. Может, и правда, навестишь его? Только передохни с дороги.
Я пробыл дома несколько дней, а потом, нагрузив на коня гостинцы от матери, в ночь отправился к дяде в аул в гости. Путь был близким, поэтому я выехал на закате, чтобы не ехать по жаре и прибыть к утру.
Северный аул находился посреди степи и был виден издалека. Он был большим и красивым: чистые юрты и белые шатры расположились в аккуратном порядке, в некоторых дворах были привязаны породистые ухоженные жеребцы и стояли украшенные повозки. Я быстро нашёл дядину юрту и спешился.
Меня встретили тепло. Поздоровавшись со всеми родственниками, после расспросов и угощений я завёл с дядей речь о прабабушке.
– Да-а, – протянул он, и его взгляд затуманился от воспоминаний. – Твоя прабабка знала и помнила много такого, что люди давно позабыли.
– Например, про казтабан? – уточнил я.
– Ха, точно! Тебе мать рассказала? – дядя откинулся на стопку одеял, лежавших за его местом у дастархана. – Да, в детстве бабушка нам рассказывала, что в одной старой священной роще тёк волшебный ручей. На его дне лежал камень, на котором остался след лапок первого созданного Тенгри гуся. Когда где-то на земле духовно чистый человек загадывал желание попасть в другое место, рисовал такой же след на земле и наступал на него, то след в ручье начинал светиться, а духи рощи, видя это, тут же доносили об этом Йол-Тенгри, и он вмиг отправлял этого человека, куда тот хотел.
– А что потом случилось? – спросил я с интересом.
– Да кто его знает? Бабушка говорила, может, ручей высох, или камень мхом порос, или украл его кто. Сколько таких священных рощ и ручьёв в наших землях, знаешь? Искали, искали люди, так ничего и не нашли. С тех пор человек только верхом и может путешествовать. Кому повезёт – как ты, на крылатом коне, а остальные только по земле.
Я вздохнул. Значит, где-то всё-таки прячется решение, способное принести радость тем, кто трудится на благо других людей. Только чтобы его найти, видимо, придётся очень постараться. Мы ещё немного побеседовали с дядей, потом он провёл меня по своему аулу и показал пышные стада, пасущиеся вдалеке, а вечером я повернул обратно с подарками для матери.
Всю дорогу я думал о том, где найти священную рощу с волшебным ручьём, и, вспомнив, что очень много лесов растёт далеко на северо-востоке наших земель, решил отправиться туда.
На перевале, с которого уже виднелся мой аул, я спешился, чтобы немного прогуляться. Отпустив коня, я шагал вниз по склону, когда краем глаза увидел стремительно движущуюся фигуру. Это был мой давний преследователь, тусклоглазый уродливый демон. Я впервые разглядел его при свете дня. Он оказался ещё безобразнее, чем я привык думать: редкие клочья шерсти, поверх которых был накинут изодранный тулуп, ноги разной длины, из-за чего его походка была неравномерной и отталкивающей, кривые зубы и неровно посаженные глаза навыкате.
Несмотря на всю свою несуразность, он очень быстро перемещался. И когда я понял, что он направляется к моему коню, было уже поздно. Демон вскочил на жеребца, отчего тот испуганно заржал и встал на дыбы, скидывая навязанные сумки. Когтистые руки вцепились в гриву, а плешивый бесовский хвост хлестанул тулпара[49] по крупу так, что тот взмыл в небо, пытаясь сбросить наездника, и скоро совсем исчез из вида. Эх, если бы только у меня был лук! Я с досадой пробежал ещё несколько шагов, в отчаянии со свистом запуская в воздух камни, и запнулся, запутавшись ногой в валяющейся поклаже.
Делать было нечего. Накинув тяжёлые сумки, я отправился домой пешком, поклявшись найти мерзкого демона и поквитаться с ним. Но он больше не появлялся, сколько бы я ни кружил по ночам в окрестных горах и оврагах, и несколько дней спустя, взяв простого жеребца, я поскакал на восток, время от времени поднимая голову вверх и надеясь услышать ржание своего коня.
Я ехал быстро и останавливался, только чтобы дать жеребцу напиться и передохнуть, и вскоре передо мной показались очертания большого озера, которое, как мне когда-то рассказывали, принадлежало очень старому морскому духу, чьё море давно потеряло связь с океаном. Я решил найти его, чтобы узнать, не видел ли тот крылатого коня, и расспросить о священной роще, но никак не мог добраться до воды. Пришлось долго плутать по пустынным извилистым дорожкам, которые упорно не хотели выводить меня на берег. Солнце клонилось к закату, и, вконец измученный, я решил заночевать прямо в степи.
Но отдых не принёс мне сил. Там, где я остановился, оказались очень беспокойные духи местности. Всю ночь они кричали и дрались, и в коротких неглубоких снах я всё время видел демона, снова и снова забирающего моего тулпара. Утром я увидел, что ночевал рядом с большим разломом земли – в таких местах всегда живёт нечисть.
При свете дня я всё-таки вышел к воде, и с удивлением обнаружил, что каким-то образом очутился на противоположном берегу озера. Водный дух, потемневший от долгих лет и ветреных зим, встретился мне у заброшенного аула. Он был нелюдимым и совсем не разговорчивым. Всё, что мне удалось выяснить: вокруг священной горы на северо-востоке много лесов, и понял, что искать нужную рощу лучше именно там. Крылатого коня дух не видел.
Изнывая от жары, я пустился вскачь, и вскоре пустынная местность осталась позади, а передо мной выросли сначала небольшие зелёные пригорки, а потом и высокие лесистые горы, и наконец я увидел искрящееся синее озеро. По воде бежали мелкие пенные волны, и издалека казалось, что это пасётся в долине большое стадо белых баранов.
Тропа вела мимо озера, к ущелью и дальше, к крутому подъёму. У самого склона я увидел крепкую женщину, сидящую на старом пне, с распущенными волосами, без определённого возраста, приятной, хотя и немного воинственной внешности. По её взгляду я понял, что она ждала меня.
– Здравствуй, Қиял! Меня зовут Жер-Су[50], – мягким, но сильным голосом произнесла женщина, когда я спешился и подошёл ближе. – Мне подчинены духи местности на всей земле. Я знаю о твоём Пути, хотя сейчас ты, возможно, и сам не знаешь, куда идёшь. Я живу в нижней части горы Ульгеня, недалеко от вершины Матери-Умай. Что бы ты сейчас ни искал, тебе нужно туда добраться.
Жер-Су встала и взяла моего коня под уздцы.
– Вот только жеребца тебе придётся оставить. Впереди сложная дорога, а он слишком вымотан, чтобы идти. Я дам тебе взамен волшебный посох – он поможет тебе преодолеть трудные участки, и путь с ним покажется быстрее. Держи, – она подняла с земли старую ветку, стукнула ей об ладонь, и та превратилась в замысловатый посох. – Его имя Кудайберген[51], помни, что ты всегда можешь на него опереться.
Я принял дар, поблагодарил Жер-Су и потрепал коня по гриве на прощание. Солнце уже давно перевалило за полдень, и я поспешил направиться вверх по крутой горной тропе.
Глава 16. Тәңір
Меня обнимали горы. Я наполнялся их волнующими запахами, такими сочными и глубокими, что, казалось, сама душа природы растеклась над пляшущим от ветра разнотравьем. Наверное, нет на свете человека, который, испив эту горную магию, не стал бы верным поклонником могучих вершин. Коснёшься их, и видишь, как путники всех времён, вне зависимости от возраста или погоды, преданно несут не рюкзаки – свои сердца на поклон горе; и сам, конечно, с радостью встаёшь в один ряд с ними и с древними, верившими, что в горах ты приближаешься к богу.
А ведь, если задуматься, ни один шедевр храмовой архитектуры никогда не вдохновлял меня так, как вдохновляют безупречные контуры горных хребтов; я не встречал священного писания, наставляющего на духовный путь лучше, чем это делает прикосновение к родной земле; ни одна молитва не очищала меня сильнее весенней грозы; никакие пламенные речи не разжигали душу жарче, чем песня степного ветра. И ни одно божественное имя не внушало мне такого преклонения, какое я испытываю, глядя на Вечное Синее Небо.
Я стоял на пригорке, любуясь раскинувшимся передо мной миром. Внизу поскрипывал, раскачивался, дышал живой задумчивый лес. Статные стволы старых деревьев клонились друг к другу, словно делясь вековыми секретами. Их ветви баюкали ласковый ветерок, спустившийся с далёких снежных пиков. Ещё ниже, у подножья холма, плескалось озеро. Такой чарующей вода может быть только в горных водоёмах – стекая ручьями с кустистых склонов, она вбирает в себя всю силу могучих вершин и наполняет ею каменную чашу ущелья.
Городу непонятен рационализм природы. Мы всё время изыскиваем новые способы ускоряться и улучшать результаты, меньше тратить и больше получать, но только глубже оседаем в своих замкнутых мирах, как въедается в землю фундамент старого дома. А черпать силы нужно здесь – раскрываясь в вольных степных просторах и становясь сильнее на суровых горных тропах, наполняясь восходящей энергией земли и растворяясь в нисходящей мудрости неба. И принимать этот бесценный дар – возможность наблюдать и учиться у природы.
Мне вспомнился вчерашний вечер. Весёлая шумная живность, населяющая горную долину, разбрелась и разлетелась по расщелкам и норам. Янтарное солнце быстро провалилось сквозь вспыхнувшие в предсумеречной агонии облака и растаяло над горизонтом, уступив власть тихой горной ночи. В тлеющем отсвете костра кедры и ели казались ещё выше и торжественней. Они источали дурманящий смолянистый дух, пропуская потоки густого дыма между пушистыми ветвями ввысь, к внимательно взирающим из бесконечности звёздам, которые мигали в такт потрескивающим поленьям.
Когда ночь исчерпала себя и подкралось прохладное утро, к сонному зеркалу воды прильнул лёгкий, как вуаль, и узорный, как переплетение сказочных вихрей, туман. Он казался потоком молочного света, струящегося с двуглавой снежной вершины, возвышавшейся над горной цепью, и стелился над гладью, неотступно преследуя извилисто вытекающую из озера реку. В золотых нитях взошедшего солнца дымка начала извиваться и опадать, пока совсем не прижалась к воде, и в момент их слияния прибрежные рощи в унисон зазвенели сотнями ликующих птичьих голосов.
А теперь, в полуденный зной, когда всё зверьё утихло и задремал ветер, осталась только одна, вдохновлённая самой жизнью мелодия, звучащая в душе, – гимн незыблемых законов природы.
Глава 17. Тілек
Староавстрийская дорога оказалась именно такой, какой её описывают в многочисленных путеводителях: до мурашек красивой и настолько же пугающей. Извилистая дорога с витиеватой историей, она была окружена воодушевляющими легендами о трудолюбии строителей и леденящими дух слухами о судьбах неблагодарных путников.
К ночи мы, спустившись с первого перевала и преодолев несколько мостов над рекой Кара-Коба, остановились на ночёвку в довольно узком ущелье у воды. Ледяное течение, рокотавшее среди валунов, было удивительного морского цвета. По берегу торопливо проскакали последние солнечные зайчики и растворились в навалившейся синеве горного сумрака.
Мы расставили палатки, пока разгорался костёр, и сели ужинать. Ветки приятно потрескивали, выпуская искры, тлеющие в хаотичном полёте.
– Слышишь? Разговаривает, – Матвей довольно кивнул головой в сторону реки.
Я действительно уже некоторое время прислушивался к звукам, доносящимся от воды. Казалось, будто беседовали низкие мужские голоса, но я точно знал, что на берегу больше никого нет.
– Это река. Говорят, многие так нашли свою смерть. Слышат – ночью у воды кто-то разговаривает. Заманивает. Идут посмотреть, поскальзываются и падают в воду. А река быстрая, в момент уносит человека – не выберешься.
Матвей выжал чайный пакетик в пустую тарелку и протёр её салфеткой – «помыл».
– А научное объяснение этому феномену есть? – спросил я, тщетно вглядываясь во тьму, туда, где рокотала и булькала Кара-Коба.
– Есть. Но оно неинтересное.
– И всё-таки?
– Ночью течение усиливается, – менторским тоном ответил Матвей. – От этого большие булыжники, лежащие в самом глубоком месте русла, начинают катиться по дну реки и бьются друг о друга. Звук проходит через толщу воды и становится похожим на человеческие голоса. Но поверить в это почему-то сложнее, чем в то, что в полной темноте у воды спорят два мужика, и люди продолжают попадаться на коварную уловку природы.
Наступившая ночь была прохладной, наверное, из-за близости воды. Мы разошлись по палаткам, я сразу уснул и на рассвете поднялся полный сил. Матвей, раздевшись по пояс, уже умывался речной водой и громко фыркал. Быстро позавтракав, мы двинулись дальше.
Через множество мостов и несколько бродов дорога начала подъём к перевалу Бурхат. Вокруг были настоящие горные красоты: сочные луга и сказочные рощи, солнечные опушки и звериные тропы, крутые уступы и головокружительные обрывы.
Казалось, мы окунулись в живой океан пряных запахов и таинственных звуков леса. Весело стрекотали кузнечики, с деловым жужжанием проносились пушистые шмели, где-то стучал дятел.
– Матвей… слушай, а как тебя сокращённо можно называть?
Я внимательно смотрел на дорогу, идущую вдоль глубокого обрыва, и, говоря, только на миг бросил взгляд на попутчика.
– Называй Маке, – невозмутимо ответил тот.
Я весело хмыкнул.
– Маке, а ты видел Белуху?
– Конечно. Несколько раз.
– А правду говорят, что она не всем открывается?
– Ну, не знаю, – Матвей задумался. – От меня она никогда не пряталась. Но я тоже слышал, что так бывает: машины ломаются, или снег вдруг посреди лета начинает валить, что не видно ни черта. Говорят, человек с грязными помыслами может не только к ней не дойти, но и обратно уже не вернуться. А что? – он прищурил глаза. – Боишься, что она тебя не примет? Нагрешил сильно?
Я пожал плечами. Белуха для меня была чем-то очень святым и чистым. Символом древней алтайской Белой Веры. Ей поклонялись мои далёкие предки, жившие большими семьями, чтившие традиции, знавшие семь поколений… В общем, гораздо более достойные люди, чем я. С Матвеем вопросов не было – занимается спортом, свободен, как птица, велосипед, вон, сельскому пацану подарил, потому что знает, что у того такого никогда не будет. Чистый человек, хотя и ветреный. А я пока даже не знал, как относиться к самому себе, и очень сомневался, что достоин увидеть священную рощу.
Машина взлетела на самую высокую точку перевала.
– Оказывается, не такой уж ты негодяй! – с притворным удивлением воскликнул Матвей, указывая в открывшуюся даль. – Вон она, твоя Белуха! Красавица…
Я проследил за его рукой. На горизонте белела двуглавая вершина легендарной горы. У меня замерло сердце – она! Белуха действительно заметно выделялась на фоне других вершин, только я никак не мог понять чем – своей необыкновенной формой и яркой белизной или тем, что я про неё знал. На душе стало очень светло и радостно. Мы притормозили, любуясь открывшимся видом.
Спустившись к обеду с перевала, мы сначала проехали чуть больше тридцати километров на запад, в Катон-Карагай, где, благодаря официальному письму, нам повезло взять разрешения на въезд в национальный парк, несмотря на позднее время. По дороге заехали в магазин, в котором Матвей купил себе какой-то жуткий зелёный лимонад, а уже после отправились на восток, в сторону села Урыль. На вопрос о том, как он пьёт такую химию, Маке ответил: «Ни в чём нельзя перегибать палку, особенно в здоровом образе жизни. Я сохраняю баланс!» – а после разразился собственной околонаучной теорией о том, что организму необходимо получать яд, чтобы уметь ему противостоять на случай экологической катастрофы.
Переговоры с курортом «Рахмановские ключи», расположенным в этой части нацпарка, легко удались и по телефону, поэтому я решил посетить озеро Язёвое, находящееся неподалёку. Подъём к нему оказался невероятно тяжёлым.
Мы несколько раз останавливались, чтобы подложить под колёса камни или убрать с дороги скинутые ветром толстые ветки, а остальное время коротали за беседой. Оказалось, что велоспортом Матвей занимается всего несколько лет, а до того как стать фрилансером и начать зарабатывать веб-дизайном, он был банковским работником. Я попытался представить его в официальном костюме – расслабленная поза, серёжка в ухе – и не смог.
Я сказал, что тоже люблю ездить на велосипеде, но преимущественно по городу, а зарабатываю частными бизнес-консультациями и спортивной фотографией, к которой не так давно добавились пейзажи. Потом я вкратце описал проект, по которому приехал в Восточный Казахстан, и Матвей начал заинтересованно расспрашивать о моих дальнейших планах в этом направлени. Но когда я сказал, что планирую закончить свою часть отчётом о текущей поездке, он очень удивился и стал выяснять причины. Я попытался ответить, что пока недостаточно хорошо ориентируюсь в теме и не готов метить так высоко.
– Постой-ка, – Матвей отхлебнул лимонад и поморщился. – То есть из-за того, что ты пока не добился большего, ты не хочешь начинать что-то, что может помочь тебе этого добиться?
– Ну, что-то вроде того.
Постановка вопроса сама по себе показывала меня не в лучшем свете.
– Дай угадаю. Ты ещё не женился, потому что не достиг финансовых высот, не открываешь собственное дело, потому что не накопил достаточно опыта, не медитируешь, потому что не чувствуешь себя просветлённым… – Матвей расширил глаза в страшной догадке: – Ты и велик, наверное, напрокат берёшь, потому что считаешь, что ещё не слишком хорошо ездишь?!
– Десять из десяти.
Не хотелось этого признавать, но его проницательность была почти сверхъестественной. Матвей покачал головой.
– Я так думаю: никто и никогда не бывает достаточно хорош или совершенно готов. Судьба просто кидает тебе мяч в виде желания или возможности что-то сделать. Ты можешь или отбить этот мяч, то есть выполнить своё желание, или оставить его у себя до тех пор, пока не придумаешь, каким приёмом лучше по нему бить. А судьба, видя, что ты ничего не делаешь, посылает тебе следующий мяч, чтобы ты наконец сделал бросок предыдущим, отпустил его. Но ты выкручиваешься, ловишь второй, третий. А потом скапливается слишком много того, что хотелось, но не было сделано. Тогда ты уже не можешь ловить эти мячи, и они бьют тебя по голове. Не успеешь понять, как вообще не сможешь сдвинуться с места, погребённый под грузом нереализованных планов. Я думаю, если ты смог что-то придумать, значит, смог бы и воплотить в жизнь. А ждать, что у тебя наступит подходящий момент или идеальная готовность, вообще нет смысла… Мне кажется, дело тут не только в отсутствии соответствующего опыта, – добавил он. – Ты просто почему-то не хочешь ничем заниматься всерьёз. Иначе бы у тебя давно были своя компания или сайт. Или хотя бы визитка.
Мне нечего было ответить. Я действительно до сих пор не чувствовал себя вправе заводить своё дело – не найдя корней, не овладев свободно государственным языком и, вообще, не добившись в жизни каких-то значительных результатов. Я был уверен, что мои ощущения основывались на общественном мнении, поэтому всегда занимался обезличенными вещами, которые, по сути, выполняли одну-единственную роль – оправдать моё право на существование и доказать самому себе свою ценность. Я проводил жизнь в суете, вместо того чтобы целенаправленно куда-то идти. В итоге не считал себя ни в чём достаточно развитым, чтобы делать вещи, помогающие развиться. Замкнутый круг.
– Плохим привычкам надо давать бой. Тебе пора выбираться из своего панциря… А мне – перестать пить химию, – Матвей похлопал себя по тощему пузу. – Кстати, останови вон у того деревца.
Озеро Язёвое и его водопад лежали почти у подножья Белухи. Мы прибыли туда уже за полночь и ничего особо не разглядели. А вот наутро проснулись в малахитовой алтайской сказке: в воздухе стоял смоляной кедровый аромат, в больших светлых лесах поскрипывали на ветру хвойные и лиственные верхушки, а на пригорках спели дикие ягоды. Луга укрывали душистые травы, и в пьянящий воздушный коктейль вливались аппетитные нотки джусая, которыми то и дело потягивало из подлеска. В ветвях цокали белки и суетились птички-кедровки, мелькали полосатые бурундучьи спинки, а на прогретые камни то и дело выбегали любопытные пищухи, покрытые блестящей чёрной шерстью. Гуляя по пологому склону, я встретил в роще небольшую группу косуль, которые, испугавшись звука треснувшей под моей ногой ветки, грациозно, хотя и очень шумно умчались через заросли. В общем сама жизнь вокруг была насыщенной и концентрированной, подобно эликсиру.
Язёвое озеро питали чистейшие ключи с очень вкусной водой и пара талых ручьёв. Собираясь в скалистой чаше, воды темнели над каменным дном, покачиваясь у травянистых берегов, разливались в горную долину и обрушивались за ней каскадным водопадом речки Язёвой в ущелье.
Сколько бы я ни пытал местных егерей и Матвея, казалось, что на казахском Алтае не осталось никаких воспоминаний о древних тюркских воззрениях, о Тенгри и о том, что Белуха считается горой Матери-Умай. Они с удивлением слушали, что на древних рисунках корона Умай с тремя зубцами выглядит точно так же, как эта гора, – на самом деле трёхглавая, какой видится со стороны российского Алтая.
Однако, хотя тенгрианские традиции здесь не сохранились, отношение к Белухе оставалось нетронутым – ей молились, у неё просили помощи, с ней разговаривали и неизменно испытывали от этого чувство облегчения. Ещё живя в России, я слышал о рериховцах[52], которые ежегодно отправлялись к Белухе в поисках не то просветления, не то эфемерной шамбалы. Матвей заверил меня, что желания, которые загадывают, глядя на мистическую гору, непременно сбываются, особенно когда с просьбой приходит группа людей. Правда, сразу добавил, что в принципе рано или поздно сбываются все желания, особенно коллективные.
Я взобрался на вершину холма, где устроился на стволе поваленного дерева в тени большого валуна. Любуясь священными пиками, круглый год укутанными лебедино-белым пухом снега, я думал о том, что Матвей сказал мне о плохих привычках. Может ли быть, что ощущения отчуждения и общественного осуждения в большинстве случаев придуманы мной самим? Неужели не люди, которые меня окружают, мешают мне почувствовать себя «своим», а я сам запрещаю себе это сделать?
Вот, например, мой новый попутчик, «мультиметис», как он себя называл, – русский по паспорту метис в третьем поколении, чьи дедушка с бабушкой по папиной линии передали ему татарскую, русскую, немецкую и польскую крови, а по маминой – русскую, украинскую и финскую. Матвей вырос в семье крещёных атеистов, его родная сестра вышла замуж, переехала в Кызыл-орду и отправила своих детей в казахскую школу, двоюродный брат стал прихожанином корейской церкви, а лучший друг недавно перебрался в Израиль. «Весь Казахстан в истории одной семьи», – хихикнул я. Матвей отзывался на «Маке», умел лихо ругаться на шести языках, неплохо изъяснялся по-казахски и часто вворачивал в свою речь казахские фразы или поговорки, чем вызывал к себе большое уважение. Он перепробовал несколько мировых религий и остановился на буддизме, что, впрочем, не мешало его страсти к викканским[53] праздникам и скандинавским богам. Вот у кого точно не было никаких заморочек с самоидентификацией! В любой компании и ситуации Матвей чувствовал себя на своём месте, и его раскрепощённая, открытая натура у всех без исключения вызывала симпатию. Я же, напротив, был всегда замкнут и самим собой наказан за несоответствие непонятно откуда взявшемуся размытому, недостижимому идеальному образу.
Внутри что-то шевельнулось: я чувствовал, как все путешествия этого года фатально и необратимо меняли моё мировоззрение. Эти преобразования было трудно разобрать на составляющие, но их русло крылось где-то в причинно-следственной цепочке: чем больше людей и земель я видел, тем сильнее к ним привязывался; чем преданнее их любил, тем больше начинал доверять; чем расслабленнее начинал себя чувствовать, тем на большее казался способен самому себе. Это придавало сил, и, дрейфуя на волнах размышлений, я вдруг с удивлением понял, что готов двинуться дальше – как минимум, всерьёз включившись в работу по продвижению своего туристского проекта.
Неожиданное решение пробило в моём сознании невидимую плотину, и, уже спускаясь с холма, я вспомнил, что у меня накопилось много тематического материала: фотографии казахстанских сёл и городов, людей, быта и традиций. Я делал их по большей части для самого себя, но теперь видел, что они укладываются в цельную идею, достойную демонстрации другим – в виде отдельного репортажа или даже выставки. В голове зашевелились мысли о том, как это лучше сделать и что ещё нужно отснять, и, с воодушевлением вцепившись в фотоаппарат, я начал искать подходящие объекты для съёмки. У прибрежных гостевых домиков в мягком вечернем свете паслось несколько рассёдланных лошадей. Из местной бани выбежал разгорячённый, решивший отметить сегодняшний день ВДВ водными процедурами Матвей и с разбегу плюхнулся в остывающее вечернее озеро. «А ведь до конца лета остался всего месяц», – с грустью подумал я.
На Язёвом мы провели ещё один упоительный день и на следующее утро до рассвета отправились обратно в Усть-Каменогорск, куда прибыли уже в потёмках.
Я знал, что многого не успел увидеть в Восточном Казахстане: новый музей на царских курганах в районе Берели; дикие берега Большого Кок-Коля и его могучий водопад; знаменитое мараловодческое хозяйство; огромные подсолнечные поля и живописные дороги по пути в уютный «пряничный» город Риддер; а ещё Западно-Алтайский заповедник с легендарным пиком Ворошилова, медвежьими лесами, высокогорной «Каменной сказкой», Кедровым озером и многими другими невероятными красотами. Но я понимал, что для основательного знакомства с Восточным Казахстаном нужно значительно больше времени, чем две недели.
На пару дней, которые я провёл в детальных расчётах с местными туркомпаниями, меня приютил Матвей. Вернув машину своему знакомому и тепло распрощавшись с новым другом, я поездом отправился в Алматы, по пути составив и отправив в департамент индустрии туризма детальный отчёт о поездке.
Уже подъезжая к городу, я разбирал накопившуюся на сервере почту и обнаружил хорошие новости: оказывается, вопросы о путешествиях по стране натолкнули моих друзей на идею отправиться на машинах в Центральный Казахстан, и они приглашали меня с собой.
Глава 18. Қиял
Опираясь на посох, я действительно очень быстро поднимался по извилистой старой тропе. По обеим сторонам от меня темнел густой лес, из которого то и дело доносились треск и шорох – наверняка, там бродили конаяк[54] и другие лесные духи. Дорога вышла на высокий перевал и побежала вниз, к зажатой между скалами бурной реке. И снова благодаря волшебному посоху я не заметил, как мигом спустился в ущелье.
Стремительно темнело, поэтому я нашёл ровное место, набрал сухостоя и развёл костёр, устроившись рядом с ним: сидеть без огня возле ледяной реки было прохладно. Я уже засыпал, подсунув под голову дорожный мешок, когда с берега послышался разговор.
– Не толкайся, чего тебе, опять места не хватает? – недовольно ворчал первый голос.
– А ты подвинься! Вообще-то это я решаю, где ты будешь лежать, – возмущался второй.
– Да нет же, наоборот, сначала я занимаю удобное место, а ты уже потом как хочешь устраивайся, раз тебе всё не сидится, – требовал первый.
– Говорю тебе, жизнь – это вечный бег! Остановишься – сразу пропадёшь, – рокотал второй.
– Нет, – устало не соглашался первый. – Жизнь – это что-то прочное и незыблемое. Нужно крепко держаться на своём месте, а потеряешь опору – провалишься и сгинешь в пучине.
– А толку-то, что ты стоишь и не двигаешься? Так и не увидишь ничего, кроме самого себя! – грохотал, не унимаясь, второй.
– Да нет, я ведь ещё тебя постоянно вижу, – спокойно отвечал первый. – Как ты бежишь, бежишь вечно куда-то, а всё одно всегда тут остаёшься.
Я узнал эти речи – это был бесконечный спор берега и реки, и хмыкнул: вроде неразлучны друг с другом, а к миру прийти всё никак не могут.
Следующие пару дней я шёл по горным тропам и зелёным лугам, вдоль студёной линии снегов и по сухим руслам весенних рек. Заветная священная гора вела меня днём и ночью – закрывая глаза, я видел её сияние, становящееся всё чётче по мере моего приближения. Мне попадались духи, большей частью светлые и очень старые. Я вслушивался в их болтовню, надеясь уловить упоминание о волшебном ручье или об украденном тулпаре.
На последнем подъёме, по которому я шёл уже в сгущавшихся сумерках, посох вдруг стал ощутимо тянуть меня в сторону, требуя повернуть в тёмную рощу. Делать этого крайне не хотелось – густые леса всегда полны демонов, которые не очень-то жалуют путников, но я решил довериться Кудайбергену, уже не раз в пути доказавшему свои силу и мудрость, и шагнул в сырой мрак.
Некоторое время я не видел вообще ничего, полагаясь только на свою интуицию, и вдруг разглядел в темноте бледное свечение жёлтых глаз. Я замер. Послышался шорох крыльев – тулпар был где-то рядом и почувствовал моё присутствие. Демон дёрнулся, это было видно по движению тусклых глаз, затем, видимо, вскочил на коня – тот недовольно заржал, не умея отбиться от наездника, и взлетел, ломая сухие ветки, в ночное небо. Я чувствовал, что он по-прежнему недалеко и не собирается покидать эти горы. А значит, я поймаю его при свете дня.
Через несколько минут показалось небольшое озеро, укачивающее на волнах отражения звёзд. За ним, вдали, сияли священные белые вершины – корона Матери-Умай. Здесь, на берегу, я и устроился спать.
На рассвете меня разбудили птицы, воспевающие зарождение нового дня. Я поздоровался с солнцем и снова двинулся в путь. Несколько часов я шёл наугад, надеясь найти гору, о которой говорила Жер-Су. Решив получше осмотреть окрестности, я поднялся на невысокий холм и в восхищении застыл, издалека поймав на себе отблеск снегов священной горы.
Засмотревшись на её сияющие вершины, я не сразу его заметил – мужчина в простой белой одежде склонился над диким кустарником. Он медленно и мягко ступал вдоль зарослей, разглядывая налившиеся солнцем ягоды. Через некоторое время он наконец взглянул на меня, тепло улыбнулся и подошёл ближе.
– Разве они не прекрасны? Сейчас в наших лесах так много ягод! Вон в той роще вчера покраснела рябина, а в полях уже поспел первый урожай пшеницы. Хороший сегодня день! Пора подводить итоги сделанному с весны, собирать плоды и заботиться об их сохранности, – он многозначительно на меня посмотрел.
– Но я ничего не сажал, – ответил я в замешательстве.
– А я так не думаю. Разве мой брат не рассказал тебе? Хотя, зная Эрлика, можно догадаться, что он скорее провёл аналогию с какими-нибудь смертельными битвами или опасными уроками, нежели с упорным трудом и взращиванием добрых мыслей.
– Ты – Ульгень? – с сомнением спросил я.
– Да. А ты не ожидал встретить меня в лесу? Наверное, ждал блеска золотого замка? Да вот он, – Ульгень скучающе махнул рукой.
Я обернулся. Вершина холма оказалась подножьем огромной золотой скалы, которой не было видно конца. Она появилась всего на миг и снова исчезла, сменившись безоблачным небом.
– Мир, созданный для людей, прекраснее любых сказочных замков. Я люблю спускаться сюда по солнечным праздникам. Сегодняшний день был предопределён ещё шесть лун назад, посреди зимы, когда земля только почувствовала приближение света. Теперь же он постепенно уходит, оставляя нам всё, что мы успели сотворить под солнцем. А через шесть лун снова начнёт потихоньку возвращаться. Это закон – мир построен на равновесии.
Я собирался спросить Ульгеня про казтабан, но заметил движение среди берёз. Омерзительной походкой по светлой полуденной роще пробирался трёхглазый демон. Тулпара с ним не было. Я вскочил.
– Как ты смеешь являться при хозяине верхнего мира, грязный шайтан! Сейчас же провались в свою тьму и не вздумай из неё возвращаться!
Ульгень с интересом наблюдал за моим гневом.
– Хм, Киял. Не мог бы ты объяснить?
– Проклятый демон преследует меня уже много лет! Из-за него меня сторонятся люди! Он принёс мне так много бед, а теперь украл моего крылатого коня!.. Почему вообще он тебя не боится? – изумился я.
– Ну, во-первых, это твой демон, поэтому я его вряд ли напугаю. А во-вторых, я давно вижу, как ты его повсюду за собой таскаешь, и сам не могу взять в толк: почему ты его не отпустишь, раз он так тебе не мил?
– Но я тысячу раз бросался за ним в погоню! – почти закричал я. – Он только исчезает, чтобы снова появиться, когда сам пожелает!
Демон замер в тени волнующихся на ветру деревьев. Казалось, он ухмыляется, видя мою бессильную злобу.
– Ну да, много раз ты за ним гнался, много раз отпугивал, как делаешь это сейчас, – ответил Ульгень. – Но я совершенно уверен, что ты никогда не пытался его отпустить, иначе его бы давно тут не было. Да вот же, погляди! Его волос зацепился за твой жеке ауыз! Видимо, ты когда-то заплутал в тёмных краях и не заметил, как притащил его с собой. Это же демон, он не может никуда от тебя уйти, пока его волос запутан вокруг твоей вещи. И не вредить он, опять-таки, не может – такова его природа. Отпускай его уже, мне кажется, вам двоим больше не по пути.
Я ошалело смотрел на ножны своего клинка. За один фрагмент кованого узора и правда зацепился липкий, как паутина, серый волос. Всё не могло быть так просто!.. Словно во сне, я осторожно высвободил его и отпустил по ветру. Демон проворно выпрыгнул из чащи и, подхватив волос в воздухе, тут же растаял, оставив за собой только лёгкую дымку, которая тоже вскоре исчезла. Мой мучитель пропал. Онемев, я взглянул на Ульгеня.
– Вот и хорошо! – тот кивнул головой. – Мне ещё нужно навестить медведей, удостовериться, что они сытно едят перед предстоящей зимой. Обязательно попробуй бруснику, она в этом году особенно хороша.
Ульгень направился к лесу, но обернулся.
– Да, твоя роща… Она не в этих краях, а ближе к сердцу твоей земли, в долине жёлтых холмов. Ты знаешь эти места – там среди степи возвышаются скалы, а сосны растут прямо из камня, и плещутся чистые озёра, – Ульгень мечтательно улыбнулся. – На берегу одного из них и стоит священная роща. Она одна такая, ты найдёшь, если постараешься… Как же говорил Султан? «Сенемін еңбек қылсам, бақыт жақын»[55], да, пожалуй, это моё любимое… А ведь он как раз родился в тех землях. Удачи!
Хозяин верхнего мира скрылся среди деревьев. Он совсем не был похож на властного демиурга, каким я ожидал его увидеть. Мне не нужно было скрывать с ним своих несовершенств или стараться выглядеть светлее. Он был простым, и рядом с ним всё тоже становилось просто. Послышался шум рассекаемого воздуха, и с неба спустился мой верный тулпар. Я обнял его за шею, а затем вскочил верхом, отметив, как выросли его крылья. Кинув последний благодарный взгляд на священную вершину, я взмыл над изумрудными горами. Я знал, где искать казтабан.