Как только индустриализация «большого толчка» окончена и сформированы институты, позволяющие любой фирме найти в ближайшем окружении другую компанию, с которой можно договориться без лишних расходов, смысл существования бизнес-групп исчезает и агентские проблемы и политэкономические затруднения встают в полный рост. Как и любой институт, в существовании которого заинтересована та или иная могущественная группа людей, пирамидальные бизнес-группы, контролируемые семействами, продолжают действовать. Это продолжается до тех пор, пока серьезный кризис не нарушит статус-кво, не лишит «окопавшиеся» элиты части их богатств, не подорвет веру населения в существующие институты и не появится возможность начать с «чистого институционального листа», пользуясь выражением Олсона (Olson 1984). Величайшие экономические шоки XX века – гиперинфляция в Европе 1920-х годов, Великая депрессия 1930-х годов, Вторая мировая война и повороты экономической политики, продиктованные идеологическим противостоянием эпохи холодной войны, – все это оказало на великие пирамидальные бизнес-группы очень разное воздействие в разных странах.
Бизнес-группы в тупике истории?
В некоторых высоко развитых экономиках крупным пирамидальным бизнес-группам удается поддерживать свои позиции. Однако теперь им приходится вести себя смирно. Семьи, их контролирующие, стремятся показать свою добропорядочность и чаще всего с большой готовностью идут на сотрудничество с популярными у населения правительствами.
Ярчайшим примером такой модели является Швеция (Hogfeldt 2005). Две крупные пирамидальные бизнес-группы имеют контроль над фирмами, на которые приходится примерно половина всей рыночной капитализации шведского бизнеса. Реакция шведских бизнес-групп на Великую депрессию и специфика их адаптации к последующему эксперименту социал-демократов проливают яркий свет на политэкономические проблемы, связанные с такого рода группами. Бизнес-группы, напоминающие японские дзайбацу, выступали главным действующим лицом догоняющей индустриализации конца XIX – начала XX века в Швеции. Рассматривая последние десятилетия этой эпохи, Дамен (Dahmen 1950) говорит о существовании блоков развития – групп развивающихся вместе взаимозависимых секторов.
После того как масса шведских промышленных фирм обанкротилась, на счету у крупнейших банков этой страны скопились огромные невозвратные долги. Два крупнейших кредитора – группа финансовых институтов, принадлежавших семейству Валленбергов, и Svenska Handelsbanken – согласились принять контрольные пакеты акций этих компаний в счет уплаты долга и объединили их в структуры с пирамидальным типом контроля. Пережив Великую депрессию, население Швеции в течение последующих нескольких десятилетий практически непрерывно голосовало за социал-демократов. Сначала отношения у премьер-министров и патриархов семейных бизнес-империй складывались неважно. Однако со временем социал-демократы оценили, насколько удобно заключать сделки с большим бизнесом, просто позвонив несколько раз по телефону. С другой стороны, патриархальные главы семейных бизнес-групп увидели, что могут извлечь для себя пользу из установления барьеров на вхождение в отрасль, возникающих вследствие высоких налогов, жесткого регулирования и субсидирования в рамках структурной промышленной политики. Строгое трудовое законодательство и требования о доскональном раскрытии информации были равносильны запрету на туннелирование. В результате образовался симбиоз, который многие шведы, в том числе рьяные социал-демократы, считали крайне удобным на практике и крайне благотворным[101].
В экономике Италии начала XX века действовало несколько очень крупных пирамидальных бизнес-групп (Aganinand Volpin 2005). В разгар банковского кризиса 1920-х годов Бенито Муссолини захватил власть и национализировал испытывавшие трудности банки. Затем государственные банки стали принимать в счет долгов пакеты акций промышленных компаний и сформировали крупные пирамидальные группы, во главе которых стояли не семейные фирмы, а государственные предприятия. Эти структуры помогли фашистской партии полностью подчинить себе фирмы, зарегистрированные на бирже и имевшие внешне не связанных председателей правления и советы директоров. Фирмы эти номинально продолжали оставаться частными. Однако пирамидальная структура контроля над акциями гарантировала, что в совете директоров каждой из фирм у фашистской партии будет твердое большинство. Правительствам послевоенного времени структуры такого рода оказали большую услугу и вплоть до 1990-х годов, когда в результате массовой приватизации вторую жизнь обрели семейные империи. Крупнейшая на сегодняшний день бизнес-группа страны, принадлежащая семье Агнелли, была самой крупной и до прихода фашистов к власти[102].
Пожалуй, лучший пример естественного отмирания пирамидальных структур дает история Канады (Morck et al 2005). Великая депрессия в этой стране не вызывала никакой радикальной политической трансформации, которая могла бы вывести из равновесия традиционные партии, и в послевоенный период политика оставалась по большей части центристской. Действовавшие в начале XX века группы просто-напросто не прерывали своего существования. Часть их в ходе банкротств 1930-х годов распалась, в то время как другие смогли расшириться за счет покупки дочерних компаний разорившихся семейств. Высокий налог на наследование, действовавший до 1970-х годов, заставлял наследников продавать компании и приводил к урезанию более старых бизнес-групп одновременно с образованием новых[103]. В 1970-е годы, когда страна обратилась к социал-демократической модели, произошел резкий взлет бизнес-групп, а затем, в ходе либерализации 1980-х годов, снова наметился их спад. Вполне обоснованно предположить, что определенную роль в этом процессе сыграла конкуренция со стороны более эффективных фирм из США и других стран.
Тем не менее попыток искоренить пирамидальные бизнес-группы в Канаде никогда не предпринималось. Вместо этого государство попыталось их приручить. Центральное место в хозяйственном праве Канады занимает положение о юридической защите акционеров от притеснения. Это положение позволяет держателям акций и иным заинтересованным сторонам, минуя все уровни контроля, подать иск против конечного контролирующего акционера как физического лица за действия, по их мнению, имеющие притеснительный характер. Хотя акционеры редко пользуются этим, считается, что оно гораздо важнее тех прав акционеров, которым большое значение придают в США. Как показывают в сравнительном межстрановом исследовании Дянков и соавторы (Djankov et al. 2008), законодательные нормы канадского типа служат в большинстве стран наиболее сильным орудием против агентских проблем. Что касается США, то, как говорилось выше, экономическая история этой страны уникальна и там бизнес-группы потеряли свое господствующее положение. По этой причине и выработанные в этой стране институты также уникальны.
Вопрос о том, какие принципы управления бизнес-группами можно считать наилучшими, до сих пор не имеет ответа. В различных странах сформировались очень разные законы. К примеру, бельгийское право требует, чтобы члены правления и совета директоров действовали в интересах бизнес-группы в целом, а не отдельно своей фирмы (Johnson, López-de-Silanes, and Shleifer 2000). Экономисты, посвящая все свое внимание отдельно стоящим корпорациям, едва ли сумели хоть сколько-то проникнуть вглубь проблемы (Morck 2011).
Конец истории для бизнес-групп?
«Большой толчок» в истории стран с высоким доходом – это итоговое испытание, которое может оказаться под силу не всем выпускникам, то есть акционерам, контролирующим бизнес-группы. Успешное развитие приводит к появлению эффективных рынков и высококачественных общественных благ, таких как образование и государственная система здравоохранения. Каждое из них лишь подчеркивает недостатки унаследованной от прежней эпохи модели корпоративного управления: действует регрессия к среднему в уровне талантов[104], у руководителей, не связанных с собственниками узами родства, притупляются стимулы, родственники в семейных фирмах получают непомерные гарантии занятости, между неуживчивыми наследниками и наследницами империй разгораются опустошительные распри. По мнению Чэндлера (Chandler 1977, 1990), экономическое развитие сопровождается угасанием бизнеса под семейным контролем и расцветом фирм, управляемых профессиональными менеджерами. В качестве подтверждения своей мысли он указывает на процесс трансформации в четырех крупных экономиках: Соединенных Штатах, Великобритании, Японии и Германии. Хотя семейные фирмы сохраняются во всех четырех странах и составляют большую часть пресловутых Mittelstand – мелких и средних предприятий, – вывод Чэндлера в основе своей верен. В каждом из случаев подобная трансформация являлась результатом крупных экономических шоков.
В Соединенных Штатах таким шоком стала Великая депрессия (Morck 2005). В конце 1920-х годов начала нарастать критика пирамидальных бизнес-групп за то, что они уходили от налогов, осуществляя туннелирование в рамках оппортунистического поведения, использовали скрытые картели, лишали устойчивости экономику и наделяли слишком большой властью слишком малое число людей. «Новый курс», начатый президентом Рузвельтом в середине 1930-х годов, был в том числе нацелен непосредственно против бизнес-групп: дивиденды, выплачиваемые корпорациями одной группы друг другу, были подвергнуты двойному налогообложению, создание крупных пирамидальных структур в сфере коммунальных услуг было запрещено, а налоговая система изменена таким образом, чтобы у семейств возник сильный стимул прекратить деятельность своих пирамид. К концу 1930-х годов пирамидальные группы, которые прежде действовали в большинстве секторов экономики США, практически полностью исчезли[105]. Сегодня большинство крупных американских фирм находится во владении широкого круга акционеров, среди которых ни один не занимает господствующего положения, – и это в большинстве своем независимые компании. В США торгуемые на бирже предприятия не держат у себя контрольного пакета акций других американских фирм, за исключением случаев, когда открыт процесс поглощения или изъятия инвестиций.
В Германии гиперинфляция и Великая депрессия привели к власти Национал-социалистическую партию Адольфа Гитлера (Fohlin 2005, 2007; Weitz 1997). Семейства, имевшие контроль над величайшими пирамидальными группами Германии, часто осуществляли его с помощью цепочек контрольных, но не мажоритарных пакетов акций. Чтобы расширить влияние партии на частный бизнес страны, нацисты изменили правила, по которым акционеры распоряжались своими голосами, наделив правом голосовать от имени публичных акционеров банки, где их бумаги находились на хранении. После того как несколько крупнейших банков страны прошли ариизацию, в руках лиц, лояльных к НСДАП, оказалось сосредоточено число голосов, достаточное для контроля над советами директоров большинства крупных фирм Германии. Ответственность директоров перед акционерами сменилась ответственностью перед всеми заинтересованными сторонами: акционерами, кредиторами, рабочими, общественностью и, что самое главное, – рейхом и его фюрером.
С учетом небольших видоизменений эта система существует и по сей день. В большинстве крупных немецких фирм руководят профессиональные менеджеры, в первую очередь лояльные к наиболее могущественным банкам страны, от голосов которых полностью зависит их карьера. Поскольку банки имеют рассеянную структуру владения, банкиры совместно контролируют состав собственных советов директоров.
Япония пережила в XX веке ряд опустошительных кризисов (Morck and Nakamura 2005). Землетрясение 1923 года разрушило значительную часть ее промышленной базы, а торговые барьеры времен Великой депрессии привели к простаиванию еще более значительной части ее индустриальных мощностей. В условиях, когда народная поддержка либеральной демократии угасала, военные методом точечных политических убийств медленно продвигались к власти. В результате ряда реформ военные заняли места в компаниях и их советах директоров, а штаб по военному планированию вскоре стал распоряжаться инвестициями, дивидендными выплатами и производством.
Капитуляция Японии и последующая ее оккупация обернулись еще большим кризисом. Когда в 1945 году американские военные взяли в свои руки японскую экономику, по степени жесткости контроля она напоминала централизованно планируемую экономику Советского Союза. Сторонники «нового курса» Рузвельта, перед которыми была поставлена задача перестроить Японию, не считали целесообразным возвращать фирмы семействам, пирамидальные группы которых до войны занимали в экономике господствующее положение. Контрольные пакеты акций, ранее принадлежавшие семьям и корпорациям, были изъяты и проданы либо перераспределены между рабочими. Когда в 1952 году американцы покинули Японию, корпоративный сектор ее экономики был во многом похож на корпоративный сектор экономики США сегодня: большинство крупных фирм были независимыми.
Последовали две волны недружественных поглощений – захватчики скупали контрольные пакеты у фирм с низкими экономическими показателями и угрожали их менеджерам увольнением. Конец этому положило изобретение банком «Митцуи» важного способа защиты от поглощений – кэйрэцу, новой формы бизнес-группы. Замысел этой оборонительной тактики состоял в следующем: в группу объединялись один или два десятка фирм, каждая из которых выпускала новые акции числом, превышающим число акций на рынке. Затем эти акции продавались участвовавшим в схеме компаниям и в итоге у каждой из них на счету оказывался один или два процента акций каждой фирмы – участницы группы. В результате возникало такое распределение акций, при котором ни у одной из фирм не было единственного контролирующего акционера. Однако их менеджеры оказывались застрахованными от недружественного поглощения, поскольку каждый из них был связан обещанием не продавать свою долю акций, в совокупности составлявших большинство капитала каждой из фирм группы (Lazonick 2004).
Хотя, в сущности, кэйрэцу всегда оставались лишь средством защиты от поглощения, во время подъема японской экономики 1980-х годов они стали предметом восхищения для иностранных экспертов. Сегодня кэйрэцу подвергаются критике со стороны инвесторов за слишком низкие показатели финансовой результативности и многие крупные кэйрэцу, по всей видимости, постепенно распадаются. В настоящее время фирмы, прежде входившие в кэйрэцу, активно принимают «ядовитые пилюли»[106].
В Великобритании период разорительной депрессии и войны сменился эпохой правления радикальных лейбористов (Cheffins 2009; Franks, Mayer, and Rossi 2005). Они организовали отраслевые пенсионные фонды, вскоре превратившиеся в основных акционеров крупных британских фирм. Пенсионные фонды были недовольны слабым ростом биржевых котировок фирм, входивших в пирамидальные группы, и стали добиваться от Лондонской фондовой биржи изменения норм, регулирующих поглощения. Их усилия увенчались успехом. Новые нормы регулирования поглощений, которые были приняты в 1968 году и продолжают действовать сегодня, требуют, чтобы всякий акционер, решивший приобрести 30 % акций фирмы, зарегистрированной на бирже, предложил выкупить весь 100-процентный пакет. В результате кипучей деятельности скупщиков акций и пенсионных фондов пирамидальные группы в Британии по большей части исчезли.
В других странах прогноз Чэндлера о том, что экономическое развитие неизбежно влечет за собой переход управления к профессиональным менеджерам, к настоящему моменту не нашел подтверждения (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer 1999). Вполне возможно, что это вопрос времени и Чэндлер в итоге окажется прав. Опробованные на практике методы расформирования пирамидальных бизнес-групп являются объектом пристального внимания политиков во многих странах, где бизнес-группы в скором времени могут перейти из-под управления магнатов, всего добившихся собственными силами, в руки к их наследникам или лицам с не столь грандиозными талантами. Южнокорейские чеболи также подвергаются все более резкой критике (Albrechtetal 2010; Kim 2000). Деятельность могущественных пирамидальных структур переосмысливается в настоящее время и в Израиле (Kosenko 2007). В этих и других странах конфликты между наследниками состояний и смена владельцев, возможно, ведут к ослаблению власти бизнес-групп (см., например, Bertrand et al. 2008).
Есть ли будущее у тех, кто сопротивляется истории?
Какой вывод следует из утверждения о том, что бизнес-группы полезны как механизм, координирующий развитие в фазе «большого толчка», однако превращаются в обузу для экономического роста после достижения страной статуса экономики первого мира? Если это утверждение верно, то устойчивость бизнес-групп превращается в проблему для государственной политики. Способствуя успешному «большому толчку», крупные бизнес-группы постепенно утрачивают свой raison d’être (фр. смысл существования). В результате могущественные семьи, чей экономический и социальный статус зависит от сохранения влияния их бизнес-групп, могут видеть в успешном развитии не цель, а угрозу для себя.
Раджан и Зингалес (Rajan and Zingales 2003, 2004) показывают, что́ в истории многих стран существовал период бурной финансовой либерализации. Однако, как только первоначальная группа предпринимателей накапливала капитал, достаточный для строительства бизнес-групп, политика этих государств разворачивалась в противоположном направлении. Эти авторы полагают, что первое поколение успешных деловых семейств может заставить правительство законсервировать финансовую систему ради поддержания выгодного для себя статус-кво. Его экономическое и социальное господство, таким образом, поддерживается ценой торможения или даже полной остановки экономического развития. В результате государство застревает где-то на полпути своего процесса развития. Все большее число публикаций описывает, каким образом государства застревают в «ловушке среднего уровня дохода» (Eichengreen, Park, and Shin 2011). После того как крупные бизнес-группы захватывают командные высоты в экономике, необходимые для координации «большого толчка», сместить их с этой позиции может оказаться очень трудно. Обширные ресурсы и масштаб деятельности делают из них почти неуязвимого политического лоббиста (Morck and Yeung 2004). Изымая денежные средства из своих фирм, богатых ресурсами, коммунальных предприятий с регулируемыми тарифами и гарантированной нормой доходности, а также подконтрольных финансовых институтов, имеющих государственные гарантии, бизнес-группы могут свободно направлять эти средства на поддержание остальных фирм и даже на развязывание ценовых войн с целью ограничения конкуренции. До тех пор пока для контролирующего акционера социальные и экономические выгоды от сохранения контроля превышают потенциальные выгоды от дальнейшего развития экономики, подобная ситуация будет сохраняться.
Торможение развития – это не только внутренняя проблема отдельных стран. У экономик первого мира сформировалась зависимость от растущего спроса в странах с формирующимся рынком, в первую очередь в Китае и Индии. Диспропорции в экономике этих стран, приобретающих все большее значение в мире, могут, таким образом, причинять ущерб глобальной экономике. Общий итог торможения в развитии развивающихся стран, – это подавленное состояние спроса на экспорт, поставляемый развитыми экономиками. И что, возможно, самое важное, торможение развития не дает миллионам людей реализовать свой потенциал и замедляет общий прогресс человечества. Перед нами стоит слишком много проблем, требующих неотложного решения, чтобы мы могли себе позволить впустую растрачивать таланты и мыслительные ресурсы.