Каково бы ни было влияние капитализма на войну, война также изменила его. Однако характер и устойчивость этих изменений являются предметом активных дискуссий. В период до 1913 года война способствовала переходу к современной налоговой системе, что, в свою очередь, способствовало росту производительности. В частности, проанализировав данные за XIX век с выборкой из 96 стран, Динчекко и Прадо (Dincecco and Prado 2012: 172) обнаруживают, что «государства, которые за историю своих войн понесли больше людских потерь, чем 90 % других государств, сегодня имеют на 80 % более высокий уровень производительности, чем государства, не имеющие зарегистрированных потерь». Для тех, кто предпочитает опираться на изучение истории, можно привести пример Британии, из которого следуют те же выводы (см. гл. 12 первого тома).
Отсюда не следует, однако, что война действовала на экономику столь же благотворно и после того, как переход к государству современного типа завершился. Мюнклер (Munkler 2005) говорит об обратном: «новые войны» конца XX века, как и Тридцатилетняя война XVII века, скорее разрушают государство, а не укрепляют его.
Со времен Адама Смита признано, что капитализм не может работать без законов, налогообложения и общественных благ (см. гл. 18 первого тома), а их в основном обеспечивают нации-государства. В то же время излишнее налогообложение и регулирование производят на экономику удушающий эффект. В этом вопросе существуют разумные пределы. В XX веке лучше всего капитализм работал, если рука государства чувствовалась, но не давила слишком сильно, если границы оставались открытыми, а мир мыслил больше в космополитических, а не национальных категориях.
Само собой, в военное время в большинстве стран эти правила нарушались. Война повсюду вызывала закрытие границ, ограничение частного предпринимательства и доступа к рынкам, объединяла людей вокруг воюющей нации и становилась для государства источником властных полномочий и легитимности. Правительства брали на себя руководство народным хозяйством и вводили командную экономику. При этом они заимствовали у бизнеса специалистов и методы управления, устанавливали монополию на рынках товаров и кредита, отдавали предпочтение при заключении контрактов государственным предприятиям, попирали право частной собственности, а также заменяли могущественные стимулы рыночной конкуренции административным принуждением и слабыми искусственными стимулами (Broadberry and Harrison 2005; Harrison 1998; Higgs 1993).
Сильное перераспределение ресурсов между отраслями произошло во всех странах – как в тех, что вступили в войну, так и в тех, что сохраняли нейтралитет. Воюющие страны ограничивали потребление, сворачивали экспорт и на первое место выдвигали производство военной продукции и оказание услуг армии. Нейтральные страны столкнулись с большим ростом спроса на продовольствие и сырье со стороны участников конфликта. Некоторые из них при этом, вопреки своему желанию, оказывались у самого порога войны, с большим трудом балансируя между двумя противоборствующими сторонами. Иные, видя, что на мировом рынке промышленных товаров гражданского потребления образовалась ниша, стремились ее занять и заработать как можно больше прибылей и в том числе использовали это как удобный момент для индустриализации (Findlay and O’Rourke 2007). В результате этого межотраслевого перемещения ресурсов возникала большая рента, которая либо оставалась внутри страны, либо (в случае оккупированных колоний) – изымалась захватчиками (Klemann and Kudriashov 2012).
Война вызывала перераспределение власти и перемещение ресурсов, но оказалась ли новая структура устойчивой и после того, как установился мир? Когда война окончилась, положение некоторых стран снова резко переменилось. На страны-агрессоры поражение в целом произвело целительный эффект, хотя и достигнутый ценой ужасных потерь. После 1918 года на обломках империй в Центральной и Восточной Европе (впрочем, не в России) возникли демократические государства, однако в течение двух десятилетий большинство бедных стран (а также такое богатое государство, как Германия) откатилось назад к диктатуре (Eloranta and Harrison 2010). В Атлантической хартии 1941 года самоопределение наций было провозглашено в качестве главного вопроса Второй мировой войны. Крах агрессоров оказался более полным, и больше они не предпринимали попыток реванша. В Германии, Италии и Японии поражение дискредитировало политику агрессии, разорвало нити, связывавшие богатство и власть, и разрушило взращенные войной империи, опиравшиеся на рабский и крепостной труд. После того как эти страны отказались от тяготившей их самих претензии на строительство великой державы, перед ними открылась перспектива беспримерного в истории экономического расцвета (Olson 1982).
Для другой части стран две мировые войны имели чрезвычайно долговременные и часто отрицательные последствия. Самым наглядным примером таких последствий было возвращение коммунизма в страны Прибалтики и его победное шествие по Восточной Европе, вследствие чего цели Атлантической хартии были достигнуты в полной мере лишь после окончания холодной войны полвека спустя.
Все обстоятельства послевоенного мира подталкивали политиков, вставших у руля наций и вместе с ними входивших в новые, неизведанные воды, применить все доступные средства, чтобы оградить экономику от угроз и обезопасить старые и новые группы интересов. Помимо политики перераспределения дохода и системы всеобщего благосостояния (см. гл. 14 настоящего тома), для четвертьвекового периода, наступившего после 1945 года, были характерны режим фиксированных валютных курсов, контроль над движением капитала, структурная промышленная политика и повсеместное (хотя и постепенно ослабевающее) использование таможенных пошлин. С помощью последних старые промышленные державы защищали «стратегические», а государства, переживающие индустриализацию, – «молодые» отрасли промышленности (Foreman-Peck and Federico 1999). В результате к уровню глобализации, достигнутому в 1913 году, мир вернулся лишь в 1970-е годы (см. гл. 9 и 1 настоящего тома).
С 1970-х годов капитализм еще раз изменился (и не перестает меняться), однако воздействие двух мировых войн, когда-то казавшееся столь незыблемым, сегодня уже практически не заметно. Тот чарующий блеск, который окружал политику государственного контроля над экономикой и планирования промышленности и который был вызван опытом военного времени, потускнел. Некоторые тенденции той эпохи сохраняются, однако нет достаточных оснований по-прежнему связывать их с наследием войны. Иллюстрацией этого вывода служит рис. 11.2, на котором сравнивается доля государственных закупок в ВВП Швеции и Великобритании за более чем столетний период. Если рассматривать Британию в отдельности, то самый поразительный факт – это то, что скачки государственных расходов, обусловленные двумя мировыми войнами, оставили в статистике, по-видимому, неизгладимый след. Случай Швеции показывает, насколько ошибочным может быть такой вывод. На протяжении того же периода Швеция твердо хранила нейтралитет, однако ее показатель находится на том же уровне, что и у Британии как в начале, так и в конце периода. Соседи Швеции значительную часть времени находились в состоянии войны, однако даже это обстоятельство не оказало на ее кривую заметного влияния. Изучив более широкую выборку, Элоранта и Андреев (Eloranta and Andreev 2006) приходят к выводу, что значимого долгосрочного влияния войны на степень активности государственного вмешательства в экономику выявить нельзя. Им удалось установить, что действительно большое значение имел другой фактор – расширение избирательного права.
С XVIII века благодаря деятельности международных институтов глобальных общественных благ становилось все больше. Появление систем международных соглашений позволяет объяснить, почему дважды за последние два века вслед за крупными конфликтами устанавливалась эпоха либерализации и международной капиталистической интеграции. Первую систему ввел Венский конгресс, поставивший в 1815 году точку в наполеоновских войнах. Вторая представляла собой набор мер, принятых между 1944 годом, когда состоялась конференция в Бреттон-Вудсе, и 1947 годом, когда был принят план Маршалла, окончивший Вторую мировую войну. С другой стороны, договоры, заключенные после Первой мировой и ознаменовавшие создание Лиги наций, оказались совершенно бессильны обеспечить экономическую стабильность и интеграцию (Findlay and O’Rourke 2007). По-видимому, чтобы национальные элиты могли сообща реформировать экономическую политику и достигать устойчивого роста, требовалась хотя бы крупица международной безопасности (Broadberry 1994; Eichengreen 1996).
РИС. 11.2
Государственные закупки (в % к ВВП): Швеция и Великобритания, 1880-1990
Источник: Eloranta and Andreev (2006).
Важный урок, который преподносит история, состоит в том, что нельзя изобрести идеальную институциональную структуру раз и навсегда. Это, по-видимому, относится к институтам как национального, так и международного уровня. Превратности судьбы, пережитые капитализмом после 1970-х годов, каждый раз показывали, что для достижения экономического роста придется постоянно преодолевать все новые трудности. Чтобы с ними справиться, политика также должна непрерывно меняться (Aghion and Howitt 2006; Crafts and Magnani 2013). Сознательно или нет, но для разграничения эпох в истории капитализма мы по-прежнему используем даты войн: эпоха 1815–1914 годов, эпоха 1918–1939 годов, эпоха с 1945 года до окончания холодной войны в 1991 году. Действительная история капитализма – это история непрерывных вызовов и ответов. Мы подчиняем историческое исследование прерывистому ритму войн потому, что в войне есть действующий субъект, подвиг, триумф, трагедия и борьба, в которую разом вовлекаются целые общества. Ошибкой было бы, однако, из этого заключать, что война, а не мир будет главным источником вызовов для капитализма в будущем.