Промышленная революция: 1770-1850
Подъем современного промышленного капитализма
В ходе XVIII века в отдельных районах Северной Европы новая промышленная система стала вытеснять прежний экономический порядок. Надомное производство и рассеянная мануфактура уступили место фабрике (см. гл. 16 первого тома). Квалифицированный ремесленный труд замещался машинами с водяным и паровым двигателем. Управлять этими аппаратами могли менее квалифицированные рабочие, в том числе и дети, и они требовали большего расходования капитала. Это привело к невиданному повышению промышленного выпуска. Однако чрезвычайно высокая производительность новых отраслей создавала трудности для многих действующих поставщиков.
Расцвет фабричной системы привел к вытеснению ремесленников. Как на европейском континенте, так и в Англии, ткачам, применявшим ручной станок, сначала пришлось испытать на себе натиск рассеянной мануфактуры, затем азиатского импорта, а на исходе Наполеоновских войн – британских текстильных фабрик, вырвавшихся на передний край технологического развития. Во многих регионах, где основным занятием было ткачество, начались массовая безработица и настоящий голод. Самый яркий пример – Силезия 1840-х годов.
Проникновение капиталистических методов производства в независимые городки и княжества, где продолжало преобладать цеховое производство, а также вовлечение их в общий рынок, ознаменовало их скорый упадок. Появление в Европе недорогих товаров массового производства – тканей, обуви, одежды, игрушек, домашней утвари, – обрекало традиционное трудоинтенсивное цеховое производство на гибель. Когда в город, даже несмотря на высокие пошлины, попадали более дешевые товары, традиционные ремесленники теряли своих покупателей. Если товары массового производства не допускались из желания сохранить местный рынок, горожане переезжали в места, где предложение товаров, услуг и занятий было выгодней и разнообразней, и опять же, старинный городок увядал.
В Германии многим ремесленным городам капитализм нанес гораздо больший урон, чем в Англии, Франции, Пруссии и тех частях Германии, которые при Наполеоне находились во французской оккупации, поскольку там цеховая система уже была упразднена. Мелкая буржуазия в этих регионах, соответственно, меньше была связана с традиционным ремесленным производством товаров повседневного потребления, а больше – с мелкой торговлей и изготовлением высокоспециализированных товаров, чаще всего – предметов роскоши и декоративных изделий (мебели, гобеленов, драгоценностей, вина и стеклянной посуды). И все же, даже в этих «просвещенных» регионах были сектора – в первую очередь также прядение и ткачество, – которые испытали на себе огромные бедствия.
Как в Англии, так и на континенте, расширение современной промышленности – и того, в чем отчетливо угадывались черты современного капитализма, – породило, с одной стороны, движение ярых сторонников новой социальной системы, а с другой – сопротивление.
Приверженцы
Деловые круги являлись одновременно главными действующими лицами промышленного развития и его наиболее ярыми приверженцами. Центры активно развивавшейся фабричной системы располагались в центральных графствах и на севере Англии, в том числе в таких городах, как Бирмингем и Манчестер, в отдельных местностях на севере Франции и в Валлонии, а также в германских государствах (главным образом, в Пруссии).
Предприниматели новых индустриальных центров вскоре убедились, что «низменные и завистливые мероприятия меркантилистической системы», описанные Адамом Смитом, – это препятствие для полноценного развития современной обрабатывающей промышленности. Меркантилистские монополии затрудняли участие новых экономических игроков, даже если – и особенно в том случае – если они были более эффективными. Ограничения, накладываемые на заморскую торговлю, нередко препятствовали доступу к многообещающим зарубежным рынкам. Сельскохозяйственный протекционизм повышал стоимость продовольствия и, поскольку продовольствие составляло значительную часть потребительской корзины рабочих, повышал расходы работодателей на зарплату. Там, где промышленное производство становилось на твердую почву, то же делали и политические движения, выступавшие за ограничение или упразднение контроля над экономической деятельностью.
В Великобритании, где на первоначальном этапе и возникало большинство новых отраслей, разворачивались два взаимосвязанных и масштабных политических противостояния, отмечавших пришествие современного капитализма в сферу политики. Предметом первого противостояния была реформа политической системы, которая обеспечила бы большее представительство «средним классам» (первоначально этот термин обозначал промежуточные слои между аристократией и крестьянством, в особенности городские деловые и профессиональные круги). Откровенная однобокость британской парламентской системы чрезвычайно завышала влияние сельской местности и снижала влияние городов. Крупные землевладельцы не только имели свою собственную палату в парламенте, палату лордов, но и лично контролировали многие места в палате общин, управляя так называемыми карманными округами. Ни Манчестер, ни Бирмингем, где к началу 1830-х годов проживало более 200 тыс. и 100 тыс. жителей соответственно, не имели своих представителей в парламенте, тогда как насчитывались десятки избирательных округов с несколькими десятками жителей. Среди этих «гнилых местечек» самой дурной славой пользовался Олд Сарум, где жителей почти не было: на выборах 1831 года ни один из девяти избирателей этого округа там не проживал[141]. Еще одно «гнилое местечко», Данвич, буквально находилось под водой – море успело поглотить почти всю территорию некогда процветавшего порта.
Начиная с 1760-х годов предпринимались разрозненные попытки расширить круг избирателей и исправить несоответствия в законодательстве, однако – что совсем неудивительно, – со стороны членов парламента эти попытки почти не встречали поддержки. Французская революция усилила сопротивление со стороны тех, кто опасался, что расширение избирательных прав приведет к катастрофическим последствиям. Однако после 1815 года давление сторонников реформ стало нарастать, и в регионах, не имевших должного представительства, поднялась волна протестов и массовых демонстраций, которые в ряде случаев были насильственно подавлены. Далее (что, возможно, еще более важно), новые элиты, оседавшие в городских центрах обрабатывающей промышленности, начали использовать свои богатство и влияние, чтобы изменить процедуру выборов. Наконец, в 1832 году парламент принял Акт об избирательной реформе, который существенно расширял численность избирателей (примерно до 5 % от населения страны), несмотря на сохранявшееся противодействие со стороны многих групп внутри элиты[142].
Проведенная избирательная реформа дала наиболее страстным защитникам бизнеса мощную трибуну. Они ею воспользовались и сразу же постарались направить государственную политику в нужную сторону. Отмена «хлебных законов», вообще принадлежавшая к числу наиболее принципиальных пунктов политической повестки, стала предметом наибольших забот вновь избранных депутатов от промышленных районов. Речь шла о законах, устанавливавших пошлины на зерно. Они были приняты во время войн с Наполеоном, и к 1820-м годам пошлины превратились в источник больших прибылей для британских фермеров. Однако в то же время они повышали стоимость продовольствия (пропаганда в среде рабочего класса тех дней говорила о «дороговизне хлеба») и, следовательно, зарплаты. Но, возможно, более важная причина, почему противники «хлебных законов» выступали за увеличение торговой открытости Британии, состояла в другом. Они ожидали, что это даст им доступ к зарубежным рынкам. Такой расчет покоился на двух допущениях: во-первых, увеличение возможностей сбыта иностранной продукции в Великобритании должно было увеличить доходы и, следовательно, спрос на британские товары за рубежом. Во-вторых, предполагалось, что другие страны почувствуют необходимость ответить на шаг Британии либерализацией.
В ходе дебатов в Британии активно обсуждалось воздействие протекционистских пошлин на Соединенные Штаты. Кроме того, как отмечал Ричард Кобден, лидер фритредерского движения, пошлины понижали доходы иностранцев и подталкивали их к тому, чтобы самостоятельно производить изделия обрабатывающей промышленности, а не покупать их у Британии:
Мы не побуждаем [американцев] покинуть свои города, бросив необдуманные промышленные начинания, и, вместо этого, рыхлить, копать и вспахивать для нас землю.
На деле британский протекционизм укреплял политические позиции американских протекционистов. В 1846 году министр внутренних дел Британии Джеймс Грейам говорил:
Мы делаем из своих естественных и лучших покупателей не просто конкурентов, а самых настоящих коммерческих врагов <….> Они отвечают нам заслуженной враждебностью в форме пошлин и облагают наши промышленные изделия высокими сборами (James and Lake 1989: 18, 20).
После более чем десятилетия ожесточенных боев в залах заседаний, прессе и на улицах, в 1846 году парламент наконец отменил «хлебные законы». Стоит еще раз подчеркнуть: эта борьба была напряженной и длительной: консервативная партия раскололась на сторонников Пиля[143], ругающих «хлебные законы», и противников, выступавших за их сохранение. Этот раскол не был полностью преодолен вплоть до того момента, пока пост премьер-министра не занял Бенджамин Дизраэли, сначала возглавлявший фракцию противников Пиля, но затем уступивший фритредерам. Отмена «хлебных законов», в сущности, знаменовала конец эпохи меркантилизма и начало эпохи либерализации торговли, которая в XIX веке превратилась в едва ли не синоним современного промышленного капитализма.
Во Франции в период после революции (и после того, как в 1830 году династия Бурбонов окончательно лишилась власти), элита стала оказывать сильную поддержку капитализму – как на национальном, так и на местном уровне. Сторонники капитализма преобладали в среде элиты и в период правления Орлеанской династии (1830–1848), и в эпоху Второй империи (1852–1870). Расширение жизненно важной для капиталистического развития инфраструктуры началось и во Франции: возводились пристани, строились каналы, железные дороги, в ряде случаев происходило коренное обновление городов (перестройка Парижа Османом[144]). А во время Второй империи, после заключения знаменитого договора Кобдена – Шевалье, Франция вслед за Британией вступила на путь свободной, или по крайней мере более свободной, торговли. Вторая империя действовала крайне предусмотрительно: прилагая большие усилия для продвижения на мировом рынке своего самого успешного экспортного продукта, вина, Франция создавала систему стандартизации. В соответствии с ней продукту присваивалась категория и марка, не оставлявшая у покупателя сомнений в его происхождении и качестве[145].
В других частях европейского континента нарождающийся класс капиталистов также добивался модернизации существующих институтов. Правда, преобладание там докапиталистических способов производства означало, что представительная система или расширение избирательных прав редко воспринимались как решение проблемы. Сторонники расширения рынка, развития финансовой сферы и укрупнения производства стремились к установлению такой же политики, как и в Британии: отмене протекционизма на местном уровне, упразднению остатков цеховой системы, рационализации в сельском хозяйстве с целью высвободить рабочую силу для городской промышленности. Однако промышленники на континенте вступали в союз с властями, считая, что к названным целям их способна привести «автократическая модернизация».
Уже в XVIII веке в ряде европейских стран режимы «просвещенного деспотизма» – в первую очередь, Фридриха Великого в Пруссии и Иосифа II в Австрии, – подготовили правовую и институциональную почву для капитализма. Они унифицировали, рационализировали и кодифицировали законодательство, гарантировали независимость судебной власти, ослабили или упразднили цеховые объединения и устранили преграды для внутренней торговли. Первым государством, которое политически признало капитализм в полной объеме, было королевство Бельгия, получившее независимость в 1830 году. Его правовое поле было для капиталистических предпринимателей самым гостеприимным. Толчок к развитию капитализма в Германии, и в особенности в Пруссии, в период после освобождения от Наполеона дали реформы Штейна и Гарденберга (1807–1811), отменившие большую часть цеховых привилегий. Также ему способствовало создание таможенного союза (Zollverein), в который вошли не только Пруссия, но, спустя некоторое время, ее соседи: Мекленбург, Саксония, Тюрингия, Бавария, Гессен.
Интеллектуалы (британские в том числе) в некоторых случаях ускоряли общую эволюцию государственной политики в направлении, наиболее благоприятном для современного городского промышленного капитализма. Наиболее крепкой была связь между новым поколением британской классической политической экономии и представителями недавно сформировавшейся обрабатывающей промышленности. Томас Мальтус, Джеймс Милль, Давид Рикардо и Адам Смит соглашались, что меркантилистские ограничения – это помеха на пути экономического прогресса, а меркантилистские монополии затрудняют развитие современной промышленности. Их сочинения, превозносившие конкуренцию, разделение труда и сравнительные преимущества, находили благодарную аудиторию в лице энергичных предпринимателей. Среди историков горячностью поддержки нового, неудержимого капиталистического порядка всех превзошел Томас Бабингтон Маколей, отец «Истории вигов». На другом берегу Ла-Манша физиократы, такие как Франсуа Кенэ и Анн Робер Жак Тюрго, еще раньше, чем представители британской политической экономии, осудили меркантилизм и провозгласили приверженность конкуренции и эффективности. Впрочем, они считали сельское хозяйство, а не промышленность, главным источником роста продукта. Под влиянием этих новых философских и аналитических течений усиливалась атмосфера восторга, в которой современный либерализм озвучивал свои заповеди, и укреплялась общая симпатия по отношению к современному промышленному обществу.
Противники
Приверженцы капитализма действовали крайне энергично, однако и сопротивление на их пути было очень сильно. Во Франции население в массе своей питало по отношению к капитализму явный скепсис. Крестьяне приветствовали революцию потому, что она принесла им твердое право собственности на небольшие земельные наделы. Они не питали никакой симпатии ни к механизации, ни к перспективе оттока молодого населения в промышленность, ни уж тем более к масштабному импорту зерна. Вместе с тем революция наделила крестьян избирательными правами, так что экономическая либерализация происходила лишь в периоды авторитарных режимов (см. выше). Именно крестьянство было той силой, которая сокрушила Парижскую коммуну и которая впоследствии держала на своих плечах Третью республику. Крестьянство неизменно приветствовало ограничения в сфере розничной торговли и промышленности, свидетельствовавшие как минимум о неоднозначном отношении к современному капитализму во Франции[146].
Ярче всего сопротивление промышленному капитализму проявилось в регионах с преобладанием традиционных цехов и ремесленной обрабатывающей промышленности, где оно было гораздо сильней, чем во Франции или Британии. Ткачи и прядильщики, применявшие ручной станок, во многих местностях Германии (Аугсбурге, Силезии, Саксонии) поднимали восстания и ломали машины, подобно английским луддитам, но в гораздо большем масштабе. То же происходило и в других ремеслах, где рабочие в первое время требовали усилить их защиту путем запрета импорта из других местностей, то есть пересмотра или отмены таможенного союза. Наконец, они осознали, что для эффективного исправления ситуации требовалось выйти на гораздо более высокий уровень, и выступили в ходе революции 1848 года за создание единой и демократической Германии. Хотя проект конституции 1848 года говорил о самых благородных устремлениях революционеров, не стоит забывать, что основной опорой конституции были ремесленники, а две из ее статей наделяли предполагаемое национальное правительство всей полнотой власти в вопросах введения пошлин, регулирования торговли и выдачи патентов. Если бы Германии удалось на том этапе установить демократическое национальное правительство, то, скорее всего, свобода капиталистического предпринимательства была бы стеснена гораздо сильнее, чем во Франции при демократической Третьей республике.
У многих интеллектуалов и представителей творческих кругов, если не у большинства из них, стремительный рост капитализма вызывал смятение и враждебность. Шла ли речь о переживавшей индустриализацию Англии, о Франции после революции 1789 года или о предреволюционной Германии до 1848 года – всюду поэты, драматурги, художники и романисты в подавляющем большинстве были настроены против капитализма. Романтизм, несмотря на свежесть художественных приемов и любовь к языку природы, представлял собой в основном инстинктивную тоску по утерянному доиндустриальному прошлому. Самое известное и буквальное выражение этого взгляда принадлежит Уильяму Блейку, писавшему о «зеленых Англии лугах», на месте которых вырастают «темные фабрики сатаны». И отнюдь не случайно, что Шестая симфония Бетховена, эта ода сельской местности, не тронутой промышленностью и урбанизацией, быстро превратилась в популярнейшее из его произведений. Воодушевление, которое Вордсворт первоначально испытывал относительно Французской революции[147], быстро сменилось тоской по сельской простоте Тинтернского аббатства. Как и его близкий друг, Кольридж, свое вдохновение поэт черпал не в жизни английских городов, пристаней или мире коммерции, а в девственных пейзажах Озерного края. И даже импрессионисты, способные увидеть лирическую красоту в сценах городской жизни, часто избирали главным объектом изображения сельскую местность с хлебными снопами и пшеничными полями – причем довольно часто, если присмотреться, где-то на втором плане угрожающе дымила железная дорога.
Большой отряд поэтов и публицистов с Генрихом Гейне во главе[148] заявил свою позицию гораздо прямее, выразив в 1844–1845 годах горячую поддержку выброшенным на улицу силезским ткачам. Несколькими десятилетиями позднее писатель-натуралист Герхарт Гауптман создал душераздирающую картину их мучений и чудовищного эгоизма и лицемерия их капиталистических работодателей в своей пьесе 1894 года «Ткачи».
Профсоюзное движение
Индустриализация не только угрожала положению многих участников «старой» экономики, а также социально-политических традиционалистов, но и создала промышленный рабочий класс. Едва появившись на свет, он начал выстраивать свои организации. Скоро практически в каждом индустриальном обществе он превратился в крупную политическую силу (см. гл. 13 настоящего тома). В круг его требований входили как чисто экономические, так и широко политические, как мягко реформистские, так и открыто революционные. Политические организации британские рабочие начали создавать в 1790-х годах. Главное требование, которое они выдвигали, – расширить избирательные права. Однако эти организации были по большей части разгромлены в общей атмосфере страха, установившейся после Французской революции. К 1830-м годам, когда поднялась новая волна агитации, характер рабочего класса успел измениться. Среди тех, кто участвовал в движениях 1790-х годов, преобладали ремесленники, мастеровые и лица свободных профессий из рядов среднего класса, тогда как протесты 1830-х и 1840-х годов включали большое число фабричных рабочих – новой категории, порожденной предыдущим десятилетием стремительной индустриализации.
Враждебность британского рабочего класса к капитализму, или по крайней мере к той форме, которую он принял, ярче всего проявилась в движении чартистов. Чартизм, организованный вокруг народной хартии 1838 года, призывал к введению всеобщего прямого тайного голосования среди мужчин и ряду других реформ, которые позволили бы трудящимся классам получить гораздо больший доступ к политической системе. Чартисты собирали миллионы подписей под двумя великими петициями к парламенту, организовали массовые митинги по всей стране, проводили массовые забастовки, особенно на индустриальном севере и в Шотландии. Британское правительство встретило чартистов враждебностью и репрессиями, тем большими, что в 1848 году по континентальной Европе прокатилась волна революций. Тем не менее им удалось привлечь внимание нации к требованию более радикальной политической реформы, а также к «свежим силам» рабочего класса. И, пожалуй, деятельность чартистов позволила сильно сгладить путь к осуществлению большей части их предложений в течение последующих тридцати лет.
Ранние представители социализма
В течение 1830-х и 1840-х годов в Европе всё более активно проявляла себя еще одна группа критиков капитализма, выступавших за революцию или за реформу. Высшей точки их активность в большинстве стран достигла в ходе революций 1848 года, в разных странах принявших самую разнообразную форму. Во Франции и особенно в германских государствах на видное место выдвинулся городской средний класс и рабочие, требовавшие более активного участия в политической жизни. Революционный подъем был очень неравномерным и ряд стран не затронул. Тем не менее он показал, что в современных европейских обществах существовали очень обширные сегменты, чувствовавшие глубокое недовольство действующей консервативной формой правления. Почти во всех случаях революционный натиск был отбит и часто подавлен с крайней жестокостью, в результате после 1848 года произошел возврат к автократическим режимам. Тем не менее в течение целого поколения европейские массы бурлили и требовали изменения господствующего политического и экономического порядка.
Наблюдая бурный рост агитации за осуществление политических и социальных изменений в среде рабочего и среднего класса в период 1790-1840-х годов, европейские реформаторы искали путь смягчить вопиющее и усиливающееся неравенство, сопровождавшее индустриализацию. В частности, сторонники социальных реформ в Британии и Франции не только выступали с резкой критикой нищеты и неравенства, наблюдавшегося ими в современном индустриальном обществе, но и выдвигали альтернативы, предполагавшие большую кооперацию и равенство.
Большинство из сторонников реформ, которых Маркс и Энгельс высмеивали как «социалистов-утопистов», связывали свои надежды с образованием кооперативных сообществ, которые бы примером показали, что возможен более справедливый, но при этом также экономически производительный общественный порядок. К созданию подобных «утопических» сообществ призывали такие мыслители, как Шарль Фурье и Анри де Сен-Симон во Франции и Роберт Оуэн в Британии. Сам Оуэн, получив по наследству от тестя фабричный поселок Нью-Ланарк (Шотландия), постарался сделать из него образец гуманистической промышленности. Последователи Фурье основали десятки таких поселений (среди них – колония Брукфарм в американском штате Массачусетс и колония Корнинг в Айове). Хотя Нью-Ланарк оставался образцовым городком в течение нескольких десятилетий, большинство других утопистских поселений просуществовало лишь несколько лет. Тем не менее они предоставили мыслителям и активистам реформаторского движения нечто вроде модели альтернативного устройства общества. Такой прагматик среди прогрессивных мыслителей, как Джон Стюарт Милль, не раз выражал симпатию по отношению к Фурье и другим социалистам-утопистам. И все же, хотя эти движения обращались к широкой публике и даже смогли получить некоторый отклик, они оставались слишком малочисленными и изолированными, чтобы оказать достаточно сильное воздействие на массовую политику.
На другом полюсе стояли анархисты и анархо-синдикалисты, выступавшие за самые радикальные преобразования. Многие из них, например выходец из России Михаил Бакунин и француз Пьер-Жозеф Прудон, почти полностью отвергали частную собственность и современное государство. Они видели замену в самоорганизованных производственных сообществах, соединенных в федерации подвижными связями. Ранние представители анархизма 1840-х и 1850-х годов обрушили шквал убедительной критики против автократического капитализма того времени, озвучив идеал «либертарного социализма». И в некоторых странах интеллектуалы и рабочие отозвались на призыв анархистов.
В 1840-е годы, когда Европа кружилась в водовороте социалистических течений, начали свое совместное творчество Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Они руководили Союзом коммунистов – организацией, основанной незадолго до начала революций 1848 года и состоявшей в основном из немецких рабочих, проживавших в Англии. Хотя в 1852 году Союз коммунистов распался, Маркс и Энгельс продолжили сотрудничать с радикальными противниками капитализма с разных концов Европы. Они приобрели большое влияние на численно возраставшие, но разрозненные группы, относившие себя к той или иной разновидности социализма. Все же, к 1860 году ни одно из социалистических течений ни в сфере идей, ни в сфере практической деятельности не имело господствующего положения. Напротив, появлялись все и новые сторонники реформ из среды рабочего и среднего класса, которые также соглашались с критикой существующей формы капитализма и стремились отыскать иной способ организовать общество.