Полная луна пробудила меня ото сна. Я чувствовал, как она тянет меня наружу невидимой рукой. Волосы на загривке стояли дыбом. Луна привела меня к дому Бейлоров с ножом в руке. Я был готов убивать.
Но дом был пуст.
Я спустился по тропе, ведущей вдоль склона горы мимо домика, который я видел каждый раз, когда мы ходили к реке. Я возвращался сюда каждую ночь и следил за ним, готовясь к охоте. Передо мной в свете луны мерцала крыша домика, и я терпеливо ждал, затаившись в лесу.
В одном из окон горела свеча, её колеблющееся пламя гипнотизировало меня. К свету подошёл мужчина. Был он ли среди тех, кто обосновался в доме Бейлоров? Не знаю. Он выглянул в окно и посмотрел прямо на меня. Я задержал дыхание. Нет, он не видел меня, он не мог меня увидеть.
Он разговаривал с кем-то. Он не один.
Встав однажды посреди дня, я прошёл мимо зеркала в нашей комнате и был шокирован, увидев своё отражение. На меня смотрел совершенно незнакомый человек: щёки впали, на иссохшей голове проступила короткая щетина, рёбра торчали, а кожа на руках свисала сморщенными мешками.
На меня смотрел узник лагеря смерти, и только глаза были моими, глаза в которых застыл ужас.
Луна давала мне силы, раздувала гнев, теплящийся внутри. Почему я должен сдаваться? Мой дед сражался во Второй мировой. Кто знает, через какие ужасы прошёл он? Бабушка говорила, что он никогда не рассказывал о войне, и я, думаю, понимал, почему.
Человек в окне наклонился и задул свечу.
Я крепко сжал в руке нож — острый коготь убийцы — и нащупал языком такие же острые клыки. Я не рассказал остальным, что один из парней, которые меня подвезли, обнял меня на прощание. Жалость в его глазах наполняла меня гневом.
Мне не нужна была ничья жалость.
Прячась в темноте, думая о том, как пробраться внутрь, я вдруг снова вспомнил этого паренька и его доброту ко мне.
Я посмотрел на окна, представил спящих внутри людей и заплакал. Что мне взбрело в голову?
Убить их?
Может там спят дети, а даже если нет, что мне сделали эти люди? О чём я думал? Желудок снова свернулся от боли. Но я двинулся обратно, так же тихо двигаясь по ночному лесу.
Я был животным, но прежде всего я был человеком.
Дни 49 — 55 — Вторая неделя февраля
Я хотел только одного — спать.
— Точно? — спросила Лорен. Она хотела, чтобы я вышел с ней вместе и проверил силки на белок. — Люк пойдёт с нами.
В прошлом я бы усомнился, разумно ли брать двухлетнего мальчугана на поиски пойманных грызунов, но я только повернулся на другой бок, отвернувшись от Лорен. Мне было трудно смотреть на неё.
— Да ну, — ответил я, наконец, и попытался расправить под собой простынь. — Я очень устал.
Я закрыл глаза и стал ждать, когда она уйдёт.
Она громко вздохнула.
— Ты целыми днями спишь. Ты уверен?
Я натянул одеяло на голову, чтобы закрыться от света, падающего сквозь окно.
— Пожалуйста, я просто устал, ладно?
Она ещё простояла какое-то время, но вскоре я, наконец, услышал шаги и скрип ступенек. Я повернулся, пытаясь устроиться поудобнее, но снова мешали злополучные вши. Если получится пролежать неподвижно, ко мне придёт сон, и я перестану их замечать.
Я хотел ничего вокруг не замечать.
Прежде я ремонтировал вещи, решал проблемы. Скажи, в чём проблема, что тебя беспокоит, и я найду решение, помогу всё исправить. Но решения у этой головоломки не было, мой разум отчаялся найти выход. Мы могли пойти на юг, на север, найти велосипед, попутную машину — но каждое решение сопровождали опасность и страх.
Поэтому я спал.
Я вставал только затем, чтобы поесть, но этот подножный корм мне уже надоел. Мы ели какие-то сорняки. Раз в несколько дней, у нас на обед был сом. Рыбу нужно было съесть целиком за день или два, иначе она бы испортилась. Сьюзи пробовала засолить мясо, но я сомневался, что у неё получится, да я никогда и не любил сомов.
Белки были лучше, но их было непросто поймать. После того, как несколько попались в силки, остальные стали их избегать и держались от нас подальше.
Не только нам приходилось бороться за свою жизнь.
Независимо от того, что было у нас в меню — я всё старался отдавать Лорен. Мой живот продолжал втягиваться внутрь, в то время как её рос. Даже под одеждой было видно, что она беременна. Я пытался вспомнить, какой был день, на какой она была неделе.
Телефоны полностью разрядились, и без часов время стало утрачивать свое значение.
Двадцать две недели. Она примерно на двадцать второй неделе.
Половина срока уже прошла. А что потом? Я не мог посмотреть на неё, не вспоминая о том, что росло внутри неё. Она была права. Нужно было сделать аборт.
Теперь было слишком поздно.
Поэтому я спал.
Дни 56 — 62 — Третья неделя февраля
Меня разбудил запах. Удивительный, потрясающий запах.
Я едва не взлетел в воздух, как в мультфильме. Было холодно, и я подошёл к шкафу, чтобы что-нибудь надеть. Открыв дверь, я увидел аккуратно сложенную одежду и, вытащив свитер, натянул его. Он висел на мне, как на вешалке. Я огляделся: в комнате было чисто и убрано. Грязным было только бельё на кровати — и я. Что же так пахнет? Бекон?
Снаружи слышался стук топора, и я подошёл к окну и откинул шторы. Моя беременная жена, закатав рукава и подвязав волосы платком, поднимала бревно. Она поставила его на пень и повернула, чтобы оно встало ровно.
В голубом небе сияло солнце. Лорен отёрла пот со лба рукой. В другой у неё был топор. Она широко расставила ноги, замахнулась и…
Бах!
…топор упал на бревно, расколов его надвое.
Впервые за долгие дни — я и не знал за сколько — в голове прояснилось. И я был голоден. За приоткрытой дверью спальни слышалось шипение масла. Это снова сон?
Меня мог обмануть запах, но даже звук был, как у бекона.
Я сунул ноги в кроссовки, открыл дверь и пошёл по коридору в сторону лестницы. Было темно. Я машинально щёлкнул выключателем и рассмеялся. Желание включить свет и проверить сообщения на телефоне изводило меня, словно фантомная конечность.
Я спустился в просторную гостиную на первом этаже. Стены были обшиты морёным деревом, на них висели потускневшие от времени масляные картины и старые снегоступы, пол устилали ковры. Перед большим каменным камином, в глубине которого уютно мерцали угли, сидел Чак, положив ногу на ногу.
Услышав меня, он повернулся, подняв с углей большую железную кочергу. Он держал её здоровой рукой, обмотав рукоятку полотенцем. Левая рука висела на перевязи.
— Я надеялся, это тебя поднимет, — с улыбкой сказал он. — Ну-ка, помоги мне перевернуть. А то, боюсь, подгорит.
— Что это?
— Бекон.
Я будто пролетел через комнату к камину, зачарованный этим запахом. Чак опустил кочергу на деревянный пол и подал мне вилку.
— Не совсем, бекон, конечно — не засаливали и не коптили — но это свиные сало и шкура. Хочешь попробовать?
Я взял вилку и присел с ним рядом, ощущая лицом жар углей. Я заколебался. Нужно оставить Лорен, её ребёнку.
— Дерзай, — подбодрил меня Чак. — Тебе нужно есть, дружище.
Я нерешительно опустил вилку в сковороду и подцепил один кусочек шипящего мяса. Я сморщился от боли, когда пересохший рот наполнила слюна. Положил в рот мясо и сомкнул зубы. На языке вспыхнул ошеломительный вкус.
— Ну, к чему слёзы, — рассмеялся Чак.
Я расплакался от избытка чувств.
— Можешь съесть ещё. Хоть целую сковородку. Я хотел растопить сало, чтобы пожарить на нём мясо. На вот, возьми хлеба.
Он наклонился к тумбочке и, взяв с неё подгорелый лаваш, передал мне. Я взял со сковороды ещё один кусочек и жадно заглотил его вместе с хлебом.
— Откуда у нас бекон? И хлеб?
— Хлеб испекли из муки рогоза — потом покажу, как её сделать, — а в одну из ловушек около реки попалась небольшая свинья. Я слышал, что в лесу водятся кабаны — о них уже несколько лет жалуются газеты в Гейнсвилле — но нам на них жаловаться — грех.
— Целая свинья?
Чак кивнул.
— Поросёнок ещё. Сьюзи разделывает её в подвале. А я пока поджарил кусочки шкуры, чтобы было с чего начать.
— Сьюзи её разделывает?
Её мне было сложно представить за таким занятием.
Чак рассмеялся.
— А кто, ты думаешь, всё это время занимался хозяйством? Я калека, а ты, — он замешкался, — ну, ты оказался на скамейке запасных. Наши женщины охотились, ловили рыбу, рубили дрова, топили печь и убирались в доме. И нас двоих кормили.
Я об этом не задумывался.
— Дай-ка мне листья папоротника, — сказал Чак и кивнул в сторону зелёных спиралек на диване. — Мы обжарим их в растопленном сале, они пропитаются, накормим тебя, как следует.
Я взял две горсти и бросил их на сковороду. Они зашипели, и Чак перенёс сковороду на угли.
Отпустив ручку, он бросил полотенце на тумбочку, посмотрел на пол и почесал голову.
— Мы знаем, что ты иногда выходишь по ночам, — тихо произнёс он.
Я почти и забыл про это.
— По правде сказать, мне надоело посылать за тобой свою жену. Пора с этим заканчивать, Майк.
— Прости, я не знаю…
Чак улыбнулся.
— Да можешь не извиняться. Я рад увидеть тебя на ногах. Мы почти две недели прожили без тебя.
Я не знал, что и сказать.
— Почему ты не поднялся и не вытащил меня из постели?
Он наклонился и помешал папоротниковые листья.
— Каждый боролся со своим демонами. Мы решили, что тебе нужно время. Мы не могли решить твои проблемы за тебя. Ты слишком много для нас значишь.
— Вы что-нибудь видели? Говорили с кем-нибудь? — спросил я.
Может, что-нибудь изменилось за те дни, что я провёл без сознания.
— По ночам наблюдаем за Вашингтоном. Никаких знаков, что идут бои или эвакуация. Думаю, всё без изменений. И мы ни с кем не разговаривали.
— Какие тогда у нас планы?
Он помешал листья, наколол один из них и подал мне.
— Ждать. Должно быть какое-то сопротивление, кто-то должен с ними бороться. Может они захватили только Восточное побережье.