– Кики? – запыхавшаяся мама появилась в дверях моей комнаты. – Ты в порядке?
– Что это было?
– Кажется, землетрясение, – растерянно сказала она.
Конечно, это было вовсе не землетрясение, но тогда мы этого не знали. Мы не знали, что яростное бурление земли, воды и неба было предупреждением.
В этот момент мне следовало бы выбросить в реку свой красивый желтый альбом, но этого я тоже не знала. Я просто выкинула разбитую чашку, приготовила себе жареный сыр и продолжила рисовать.
Глава вторая
С тех пор прошло три месяца. Наступил октябрь; Эмили узнала, что к концу года у нее появится маленький братик, а мой уже не такой новый альбом был почти заполнен.
– Кики?
Это звала мама, но я не ответила. Я как раз находилась в середине очень детального искусного наброска битвы одного из моих персонажей с асурой и просто не могла остановиться сейчас, когда штрихи моего карандаша были так быстры, а я невероятно близка к тому, чтобы запечатлеть выражение ликования на лице моей героини.
– Кики!
Я взмахнула карандашом, чтобы передать, как развеваются ее волосы, когда она прыгает на асуру с сияющим мечом в руке.
– Критика Каллира!!!
Ой-ой. Мама использовала свой особый тон и назвала мое полное имя.
Я оторвала взгляд от бумаги.
– Да?
– Спустись сюда, пожалуйста! – крикнула она с явным раздражением. – Бабушка и дедушка хотят поздороваться.
Бросив последний печальный взгляд на свой альбом, я вышла, оставив его на кровати. Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы в последний раз общались по FaceTime[1] с моими бабушкой и дедушкой, и мне правда нравилось разговаривать с ними, но только не сейчас.
– Она не расстается со своим альбомом, – говорила мама, когда я спускалась по лестнице.
– Ну надо же, – отозвалась бабушка несколько сухо. – Интересно, от кого она этого понабралась.
Мама прыснула от смеха, но ответила:
– Не думаю, что я настолько плохая. – Я представила, как она качает при этом головой. – Мне нравится, что Кики так увлечена чем-то и так старается, а ее рисунки действительно потрясающие, но я хотела бы, чтобы она проводила немного больше времени в реальном мире.
Но ведь в реальном мире жить было гораздо труднее.
Я вошла в кухню.
– Привет, бабушка! Привет, дедуля!
– Вот ты где, зверушка! – прогремел дедушка с экрана планшета, стоявшего на кухонном столе. – Всегда приятно видеть твою улыбку.
Бабушка тоже просунула голову к камере, чтобы я могла ее видеть.
– Здесь несколько твоих тетушек, – сказала она. Я заметила, что на ней надето сари, это было довольно необычно. – Думаю, они тоже хотят поздороваться.
Поднялась суматоха: бабушка и дедушка отодвинулись в сторону, а три пухлые сияющие тетушки принялись отталкивать друг друга от камеры, чтобы получше меня разглядеть.
– Критика! – взвизгнула одна из них. Ее руки потянулись ко мне, словно она умирала от желания ущипнуть меня за щеки. Я практически чувствовала, как на них образуются синяки. – Посмотри на себя! Тебе уже одиннадцать лет?! С каждым годом ты все больше и больше похожа на Ашвини тайи.
– Все больше и больше, – повторила другая тетушка. – Если ты повернешь лицо чуть вправо, Критика, то станешь точной копией той старой фотографии Ашвини тайи!
История об Ашвини тайи считалась поучительной в нашей семье. Вообще-то, слово тайи означает бабушка, но используется практически для любого старого или умершего родственника. Ашвини была сестрой моей прабабушки и умерла в возрасте тринадцати лет по причине, которую достоверно никто не знал, потому что никого из тех, кто был знаком с Ашвини лично, уже не осталось в живых. Дедушка сказал, что она умерла от гриппа (что, вероятно, и было правдой); мой дядя Шив говорил, что причиной стало разбитое сердце (чего-чего?), и по меньшей мере пять разных дальних мне по родству тетушек настаивали, что виной всему было плохое поведение (и снова: чего-чего?).
Поэтому все дети в нашей семье привыкли слышать такие вещи, как: «Осторожно, или ты закончишь, как Ашвини тайи!» или «Ты что, хочешь закончить, как Ашвини тайи? Нет? Тогда не будь таким нахальным!»
Мне всегда казалось, что бедная Ашвини тайи заслуживает лучшей истории, чем эта, поэтому я поместила ее версию в свой Майсур. Честно говоря, в моей версии было не больше правды, чем в рассказах тетушек, но мне нравилось думать, что Ашвини бы она понравилась. Моя Ашвини стала истребительницей асуров, свирепой, гордой и храброй. В моем Майсуре Ашвини тайи должна была стать героиней.
Так совпало, что именно ее я и рисовала, когда мама меня прервала.
Тетушки все еще болтали, перебивая друг друга. Я уловила обрывки фраз: «Как дела?», «Что ты сейчас изучаешь в школе?», а потом наконец бабушка вырвала свой телефон и прогнала их прочь.
– У тебя что, вечеринка? – спросила я ее, озадаченная необычным количеством посетителей в их доме в такое позднее время. Индия опережала нас на четыре с половиной часа, так что у них было уже больше десяти вечера.
– Да так, небольшая, – кивнула бабушка. – У нас Душера.
Душера – индийский праздник. По всей стране его отмечали по-разному. В Карнатаке, месте, где жили мои дедушка и бабушка, его праздновали с большим количеством вкусной еды, парадом слонов в таких городах, как Майсур, и процессиями статуй богинь, в том числе Чамундешвари, вниз по реке Кавери. Часть этого фестиваля была посвящена празднованию победы Чамундешвари над царем демонов Махишасурой.
Народ кодава из Курга, откуда была родом семья дедушки и где раньше жила Ашвини тайи, вместо этого прославлял Кавери. Его верования были связаны с рекой и нашими предками, а не с богами или богинями, поэтому там Душера иногда включала поездку в Талакавери, место, где река берет свое начало.
Вообще в Индии очень много разных традиций и культур, вероятно, потому, что еще не так давно страна представляла собой группу отдельных государств и королевств. Я не знала большинства обычаев, но была уверена, что люди на севере страны празднуют Душеру по-другому. Для начала они назвали Чамундешвари иначе – Дурга, а в некоторых местах Душера и вовсе символизировала победу совершенно другого бога над совершенно другим королем демонов.
Мы с мамой обычно бывали в Индии раз в год, летом, но однажды мы приехали туда в октябре, и это был единственный раз, когда я тоже смогла отпраздновать Душеру. Это была целая неделя поедания вкусных блюд, что, по моему мнению, делало Душеру лучшим праздником на свете. Иногда, вспоминая те дни, я могла вновь ощутить вкус угощений, которые мы тогда ели: Майсур пак – маслянистый сладкий бисквит, который подавался в виде плиток; джалеби – сладкие липкие кольца цвета заката, пропитанные сиропом; доса – что-то вроде пикантных блинчиков, которые я намазывала маслом; каджу катли – ромбовидные конфеты, сделанные из молотого кешью и сахара.
Сахара там было много. От одной мысли об этом у меня чуть не потекли слюнки.
– Я так завидую, – сказала я печально.
– Я съем за тебя лишний кусочек каджу катли, – утешил меня дедушка.
– У меня тут целая коробка Майсур пака, – вмешалась бабуля, и в ее глазах мелькнул озорной огонек. – Хочешь увидеть?
Мы с мамой с грустью посмотрели друг на друга вот такая у нас семья…
После их звонка мама стала нарезать чеснок и лук для ризотто, которое она готовила на ужин. Когда я отмерила нужное количество риса, мама сказала:
– Кики, о том, что говорили бабуля и дедуля по поводу твоего творчества…
– Ты про ту часть, где ты назвала меня великолепной? – спросила я с ангельской улыбкой.
Она закатила глаза.
– Я знаю, каково это – любить что-то настолько сильно, что все остальное уже неинтересно. Я могла читать книги и рисовать карандашом целыми днями.
– В точности как я. Хотя еще мне интересны торты, – твердо сказала я.
Мама задумалась.
– Вообще-то мне тоже.
Но тут же встряхнулась.
– Дело в том, что любить миры в своей голове – это нормально.
– Но?
– Нет, правда, – она улыбнулась. – Все в порядке. Да, меня раздражает, когда приходится звать тебя по шесть раз, прежде чем ты меня услышишь, но, знаешь ли, чья бы корова мычала. Если от этого ты чувствуешь себя лучше в плохой день, то я рада, что у тебя такое есть.
От чувств вины, любви и благодарности у меня сжалось горло, поэтому я просто обняла маму. Я никогда не говорила ей, как плохо иногда мне бывает, но, возможно, и не нужно было этого делать. Мама все равно меня поняла. Она помогла мне.
Позже, почистив зубы и надев пижаму, я вернулась в свою комнату – и, что более важно, к своему альбому. На ослепительно-белой бумаге появилась Ашвини – девушка с темным каре, веселыми карими глазами, в красной кожаной куртке и с выражением чистого ликования на лице, сражающаяся с одним из демонических солдат Махишасуры.
В моей истории Ашвини была лидером группы детей-мятежников, которые пытались отвоевать Майсур у асуров. Они называли себя Воронами, потому что вороны упрямы, хитры и преданны, и жили они в прекрасном изогнутом доме, который умел скрывать их от приспешников Махишасуры.
Изогнутый дом я собиралась изобразить на другом наброске. Я еще не выбрала для него задний план, но это точно будет какой-то пейзаж, возможно, большой арочный мост через реку Кавери.
Я набросала мельчайшие детали асуры, с которым сражалась Ашвини. Он был демоном-драконом, похожим на того, которого победил бог Индра в одном из мифов: размером с лошадь, с огромными черными крыльями, щелевидными ноздрями, которые выдыхали дым, острым алым языком и блестящими черными драгоценными камнями вместо чешуи. До того как Ашвини выследила его, он считался одним из самых страшных приспешников Махишасуры. Вид его силуэта, проносящегося по ночному небу, заставлял жителей Майсура дрожать от страха.