— Да, — сказал Волнистый, выдержав паузу. — Я подбежал к ней… Она уже… Потом подъехала «Скорая» — и они мне сразу… Махнули рукой… Врач махнул, представляешь?.. Это не фигура речи — действительно махнул…
— Представляю, представляю, дальше что? — торопил я.
— Дальше ничего, — простонал Волнистый после еще одной, самой долгой паузы.
— Дальше ничего, — повторил я уже без всякой злости. Повторил, соглашаясь.
Я бы мог ему что-то сказать. Что-то жестокое, несправедливое, абсурдное. Что-то вроде: «И какого хрена, болван, ты забрался так высоко? С тебя довольно было бы квартиры и на первом этаже!..»
Но Волнистый был мне уже безразличен. Его функция исчерпана. Я никогда уже не заинтересуюсь ни им, ни какими угодно его словами. Плевать мне на его свидетельства, воспоминания… Плевать мне теперь на все. На всех. На него в первую очередь.
Я повесил трубку.
51
Я не придумал ничего лучше, чем напиться. В этот же вечер я пошел в ресторан Дома кино и наклюкался там с полузнакомыми и вовсе незнакомыми актеришками и неактеришками.
Очнулся я вновь у себя дома, не помня почти ничего, особенно того, с чьей помощью сюда добрался.
Сполз с кровати и — такой, как был: опухший, помятый, едва ли не оборванный — отправился на улицу. Взял только бумажник (к моему удивлению, в нем было аж тридцать рублей) и сигареты, но не взял ключей, не переобулся, не переоделся. Дверь даже не стал прикрывать — мне как будто хотелось, чтобы у меня вытащили все имущество. Тем более что какое там, к черту, у меня имущество…
В ближайшем винно-водочном меня не узнали — приняли за типичного ханурика. А ведь я у них бываю — не то чтобы часто, но бываю. Но никогда не был в таком виде и с такого бодуна.
Домой я пришел с полной авоськой водки и стал жадно лакать ее: на пустой желудок, без закуски, без чего бы то ни было. Лишь пил и курил.
Никто не звонил. Никто не заходил. Никто меня как будто не хватился. Или я просто не слышал звонков — телефонных, дверных… А я вообще запер дверь? Ничего не соображу.
Но, как назло, я услышал звонок от того, кого не хотел больше видеть и слышать никогда.
— Алло, — прохрипел я в трубку — и сам испугался своего голоса. Сколько уже часов (дней?) я не произносил никаких слов и никого не видел? Куда все подевались? Возможно, я оглох от пьянства и шока, но сейчас я ведь ясно слышу и узнаю голос Волнистого…
— Ты… — кое-как цедил слова Волнистый, — придешь… на… на… похороны?
Я мигом протрезвел и даже вскочил на ноги. Этот вполне ожидаемый вопрос шокировал меня едва ли не больше, чем известие о ее… Так сколько уже прошло дней?..
— Когда? — спросил я уже своим обычным голосом.
— Сегодня, — сказал Волнистый и сдавленно зарыдал. Видимо, изо всей силы зажимает сейчас себе рот рукой. Я поморщился.
— Нет, я не приду, — спокойно ответил я, — я… не могу.
Волнистый вполне мог расценить это так, что я чем-то занят — и поэтому не приду, но он все понял правильно.
— Понимаю, — всхлипнул он. — Я тоже. Тоже не могу. И я бы не пошел. Но… не могу. Не могу не пойти.
Честное слово, если бы он сказал: «А вот возьму и тоже никуда не пойду», я бы полюбил его как брата. Но куда уж ему… Не дождаться ему моей любви, а также симпатии, приязни и даже лояльности.
Я опять положил трубку без всяких предупреждений.
Я действительно никогда не хожу на похороны — ни на какие. Не вижу в этом смысла. Мертвому все равно, увидишь ли ты его бездыханное тело или нет. Получается, на похороны ходят для других, для живых. Чтобы просто показаться, отметиться. Есть в этом какая-то отвратительная фальшь.
Поэтому я куда охотнее отправился бы на похороны совершенно незнакомого мне человека. Чем же ближе мне человек, тем менее вероятен шанс, что я приду любоваться его трупом.
И уж Варя… Варя, которая мне так дорога… Нет, я хочу сохранить ее в памяти живой. Я неспособен представить себе это самое живое существо во Вселенной неживым. А если я сейчас приду к ее тлеющему телу, то буду способен. И мне это не нужно. Равно как и ей. Мы с ней не говорили о таких вещах, но уверен: она бы все поняла.
— Варя, — пробормотал я в каком-то оцепенении. Затем еще раз сказал: — Варя. — И добавил: — Я тебя люблю.
И самое главное — я хочу продолжать ее любить. А раз хочу, значит, должен сохранить ее в своем сердце такой и только такой, какой она была в действительности.
В действительности — а не в гробу.
52
Я продолжил пить — и вновь потерял счет времени. Да ведь и не находил его с тех пор, как…
Туман. Туман. Туман. Туман и дурман.
А потом…
Потом я услышал мерный цокот каблуков, медленно приближающийся ко мне, и с невероятным усилием воли приподнял веки. Ей-богу, мне это стоило почти стольких же усилий, сколько Вию в недавнем страшенном птушковском фильме…
Когда глаза мои открылись, цокот уже прекратился. Перед самым своим лицом я увидел стройную ножку в чулке и в туфле на остром каблуке.
Носок этой туфли ткнулся мне в бок. Я застонал.
— Ну слава богу, — услышал я чей-то голос. — Живой, курилка!
Я прошевелил губами два слога, но не услышал, что произнес их. Я понял, что у меня не получилось.
Туфля в нетерпеливом раздумье застучала носком об пол. Затем куда-то удалилась со своей левой — или правой — товаркой, а я вновь бессильно зажмурился.
Но через мгновение уже широко распахнул глаза, полувскочил и крикнул:
— Ай! Это что?
— Это я, — услышал я насмешливо-пренебрежительно-ласковый голос. — Вера.
Я запрокинул голову и ударился затылком о холодильник. От этого удара голова опять безвольно свесилась вниз. Вышло так, что я кивнул.
— Мне повторить? — насмешливо спросила Вера — и, не дожидаясь ответа, вновь удалилась. Я понял, что не вынесу второго ушата холодной воды, и резво вскочил на ноги.
Я с радостью отдался (допустимо ли здесь это словцо?) в заботливые Верины руки, хотя и делал вид, что мне в тягость ее слушаться. На самом деле мне именно это сейчас и надо было. Забыться, отключить сознание, память, чувства, полностью подчиниться чужой воле.
Через полчаса я вышел из ванной — чистый, побрившийся, обернувшийся махровым полотенцем. Вера немедленно кинула мне комплект чистой одежды, извлеченной из шкафа.
Я стыдливо удалился обратно в ванную — и только когда вышел вторично, обнаружил, что квартира сияет такой чистотой, какой не сияла еще, кажется, никогда. Ну да, Вера же впервые у меня дома, а без нее такое чудо было бы невозможно.
Лишь шеренга бутылок под кухонным столом напоминала о том, что здесь вообще-то живет натуральный забулдыга. В остальном все вокруг идеально. Нельзя было даже догадаться, что тут обитает заядлый курильщик.
Я выдвинул ящик стола. Прекрасно, пачка еще есть. Дрожащей рукой я схватил ее, еще раз огляделся по сторонам — и наконец нашел, чем возмутиться:
— А где пепельница?
— На балконе, — ответила Вера. — Хватит уже коптить квартиру.
— Мне теперь все равно, — с усилием заворочал я языком. — Копти не копти…
— Нет, тебе не должно быть все равно! — резко оборвала меня Вера. — Ты еще не закончил фильм. И люди тебя ждут.
— Я про сигареты, — пояснил я. — И про квартиру.
— Ну я вижу, ты успокоился, — оценивающе посмотрела на меня Вера.
— Успокоился на предмет чего? — напряженно спросил я.
— Сам знаешь, — отвечала Вера. И поспешно добавила: — Значит, сейчас же едем на «Мосфильм»!
— Нет, — помотал я головой. — Я еще должен… — Тут я замолк. А что я действительно должен? И даже не то что должен — а что я еще могу?..
— Знаю, знаю, — перебила Вера. — Принять ванну, выпить чашку кофе. Это ты хотел сказать?
— Ванну я уже принял, — пожал я плечами. — А кофе…
— Да это же из комедии Гайдая! — закатила глаза Вера. — Мы с тобой вместе смотрели, помнишь?
— Не помню, — снова покачал я головой.
— На студии, на худсовете…
— Так когда это было? — протянул я.
— Недавно. В этом году, — напомнила Вера.
— В этом году, — тупо повторил я. — Да-да, — добавил я после паузы. — В этом году. И в прошлой жизни.
53
В этот же день я уже находился в своем кабинете на «Мосфильме». Непонятно только, зачем надо было сюда ехать, если я все равно допоздна просидел на месте и проговорил с Верой. Это можно было сделать и дома.
Да нет, конечно, правильно, что я здесь. Дома все напоминало о ней…
А тут? Будто тут что-то о ней не напоминает…
О ней напоминает все. О ней напоминаю я сам. Сам себе. И от этого никуда не спрятаться. Разве что покончить с собой… А может, и Варя — и она тоже…
Я регулярно проваливался в эти размышления, но Вера с завидной настойчивостью извлекала меня обратно — в свой мир якобы живых. А о каких живых может идти речь, если самое живое на свете существо… больше неживое?
— Ты меня слышишь? — вновь щелкала у меня перед лицом пальцами Вера. Меня это неимоверно раздражало, но не хватало ни сил, ни воли попросить ее так не делать.
— Слышу, — покорно, гулко, словно заученно, тянул я.
А Вера по десять раз повторяла одно и то же:
— Пока люди не разбежались, нам надо закончить фильм.
— Куда разбежались? — спрашивал я, потому что действительно не понимал. Не соображал и недоумевал. Но Вера, вопреки своему имени, никак не могла поверить, что это я искренне, а не нарочно.
— Перестань, пожалуйста, перестань, — умоляла она. — Будь человеком.
— Человеком, — повторял я. — Каким человеком? Зачем?.. Не хочу.
Вера поджимала губы и вставала. Делала несколько кругов перед моим лицом — и вновь садилась напротив меня.
— Аркадий, соберись. — Вера пристально смотрела мне в глаза. — Нам осталось не так много. Ты сможешь. Справишься.
Она гладила меня по голове, трепала по щеке, поминутно хватала за плечи. При других обстоятельствах я бы этого не потерпел. Но теперь мне было все равно. И она как будто этим пользовалась.