— В общем, это главная роль — и очень не скоро актриса, как ты понимаешь, освободится. Тем более фильм наверняка постановочно сложный…
— Только не надо мне расхваливать продукцию довженковской студии, — пресек я Верины излияния.
— А что такого? — возмутилась Вера. — В Киеве снимают очень хорошие фильмы. Это только для тебя «Довженко» — какой-то жупел…
— Не только для меня, уж поверь, — усмехнулся я.
— «Тени забытых предков» тоже ведь на «Довженко» сняты, — напомнила Вера.
— Ну так это Параджанов, — протянул я. — Единственный приличный украинский режиссер. Тем более что он вообще-то армянин.
— Так «Ивана Купалу» снимает Ильенко! — загорелась Вера. — Который был оператором у Параджанова!
— Когда оператор становится режиссером, ничего, кроме катастрофы, не выходит, — безжалостно заметил я. — Сам Урусевский на этом погорел.
102
Зря я опять начал кинематографический спор с Верой. Сейчас мы оба увлечемся, наговорим друг другу… Но она так просто уже не остановится — а значит, и я.
— «Бег иноходца» — замечательное кино, — упрямо высказалась Вера.
— Еще скажи, что Айтматов — замечательный писатель, — скривился я.
— И скажу, — твердо молвила Вера.
— А вот мне куда интереснее было бы посмотреть просто «Бег». По действительно хорошему писателю Булгакову. Гайдай вроде хотел экранизировать эту пьесу, но ему не дали…
— И не дадут, — довольно констатировала Вера. Она питала неизменное пренебрежение к нашим мосфильмовским комедиографам, которыми я восхищался. — «Бег» уже разрешили снимать Алову и Наумову. Хотя я, например, этого не одобряю.
— Я тоже не одобряю этого дуэта, — сказал я, прекрасно понимая, что Вера имела в виду другое. — Единственное, что у них можно было смотреть — это «Скверный анекдот».
— Ну, конечно, ты ведь только неодобренные фильмы можешь смотреть без содрогания.
— Как ты деликатно выразилась — «неодобренные». Почему бы не сказать прямо — «запрещенные»?
— Это слишком громко, — заявила Вера. — Если фильм по своему художественному уровню признан негодным для широкого проката, то… незачем говорить, что его запретили! Это создает ненужную славу творцам малохудожественных фильмов.
Я усмехнулся:
— «Маловысокохудожественных», как сказал бы Зощенко… Вера, ты серьезно так считаешь? То, что ты говоришь?
— А ты разве не согласен, что некоторые фильмы не стоит выпускать в прокат?
— Если рассматривать их с художественной стороны, то, может, и не стоит. Но по идеологическим причинам…
— А вот я бы и по идеологическим не допускала! — все больше распалялась Вера. — Вот у нас сейчас Ташков снимает для телевидения «Адъютант его превосходительства». Слышал об этом?
— Так, краем уха.
— Значит, ты не в курсе. Там же идет просто сплошное обеление белогвардейщины!
Тут уж я не выдержал и расхохотался:
— Вера, ты чудо! Тебе бы, конечно, хотелось увидеть окраснение белогвардейцев?
— Ты прекрасно меня понял, — раздраженно отмахнулась Вера.
— Дай тебе волю — ты и про Брежнева сняла бы высокохудожественное кино. Стала бы зачинателем нового культа…
— Или к черту, — беззлобно отвечала Вера. — Вообще-то Брежнев мне был симпатичен, но в связи с последними событиями…
— Это с какими?
— Чехословацкими, какими же еще.
Я так до сих пор и не удосужился узнать, что там случилось, и лишь повторил уже навязшее на зубах:
— А, эти самые танки в Праге…
Вера посмотрела на меня со всей своей строгостью:
— Я бы так легкомысленно об этом не говорила.
— Ой, ну только ты не начинай… Тоже мне — пани Верочка…
Вера оскорбилась в лучших чувствах и молча удалилась.
Так же молча она приняла факт продолжения участия Вали в нашем фильме. А мне только этого и надо было.
Впрочем, даже Валя заметила в ней какую-то перемену и поинтересовалась у меня:
— Вы с Верой поссорились, что ли?
— Так, слегка. Из-за танков в Праге.
— Из-за чего? — не поняла Валя.
И я тотчас ее расцеловал со словами:
— Как мне приятно, что хоть ты меня понимаешь…
103
Неделя пролетела как мгновенье.
Я диву давался: как вдруг легко стало с Валей! Что изменилось? Никаких капризов, резкостей! На съемочной площадке она полностью отдавалась рабочему процессу, у меня дома — полностью отдавалась мне. Во всех смыслах.
Я вспомнил, как снимал Варю. Все тоже было замечательно и продуктивно. Только вечерами я вынужден был с ней расставаться. Счастье видеть Варю у себя дома выпадало мне лишь раз в неделю — в субботу или воскресенье.
Сейчас эти времена будто вернулись, только теперь моя актриса проводит у меня дома каждый вечер, каждую ночь.
Но это не та актриса! Или…
Именно это меня и смущает. Проклятое, вновь проклюнувшееся «или». Дурацкий союз с вопросительным знаком. Альтернатива, которая вновь меня терзает. Кого я еженощно сжимаю в своих объятиях — Варю или Валю?
Еще недавно я уверялся в том, что Валя — это Валя, за счет ее несносного поведения. И отчасти за счет ее крашеных волос, пусть это и глупо.
Теперь же у нее те же волосы, та же прическа… и то же поведение. И вновь я теряюсь в догадках.
Но ведь я этого хотел. Ты этого хотел, Жорж Данден! Я хотел вернуть Варю. И она вернулась. И какая мне разница, Варя это или не Варя, если я подчас не могу отличить… как бы тут выразиться?.. ту, которая называет себя Валей, от той, которая была Варей…
Дело, кажется, именно в пресловутом «подчас». Подчас могу отличить, а подчас и нет. Если бы что-то одно… Если бы я каждую секунду знал: это не Варя. Либо наоборот: полностью бы окунулся в иллюзию того, что Варя воскресла или никогда и не умирала. Пусть бы это даже было иллюзией, но если б я в нее верил…
Я не могу поверить — вот в чем закавыка. Я — вечный скептик.
Я уже начинал почти скучать по тем неприятным моментам, когда Валя явственно доказывала мне, что она — не Варя. Ибо Варя не могла и не может быть такой злой, капризной, несправедливой, невыносимой…
С другой стороны, Варя могла все это сыграть. И играла, когда на съемочной площадке входила в образ Даши.
Вот если бы Валя… или та, которая называет себя Валей, подошла бы ко мне и сказала: «Прости, я не могу больше молчать… Я тебя обманула, разыграла, жестоко посмеялась над тобой. Никакой Вали не существует. А я — Варя!»
Как бы я обрадовался! Я бы простил ее в одно мгновенье! Мне бы сразу стало в миллион раз легче и никогда больше я не испытывал бы тех мук, которые…
Однако поверил бы я ей? Я уже дошел до такого состояния, что не могу по-настоящему поверить никому. Потому и не хочу встречаться ни с какими там Вариными знакомыми, родственниками. Что бы они мне ни рассказали, это меня не успокоит, а наоборот. В любых свидетельствах я буду подозревать заговор, обман. Чем больше я буду узнавать о Варе, тем больше буду сходить с ума на почве безостановочной рефлексии…
И по этой же причине я уже до конца не поверю Вале, вздумай она уверить меня, что она — Варя.
«Может, она просто хочет привязать меня к себе? — подумал я. — Как же, такая блестящая партия — безумно любящий муж-режиссер! Для жены такого болвана жизнь удалась. Не надо даже заканчивать никакое актерское училище — с карьерой и так будет порядок».
Вот что я неминуемо подумаю.
А если она расскажет что-то такое, что могли знать только я и Варя — настоящая, доподлинная Варя? Тогда я, пожалуй…
Но к чему это все — я просто опять беспочвенно расфантазировался. Я же помню, как Валя отреагировала, когда я случайно назвал ее Варей. Нет, она никогда не выдаст себя за нее. И никогда не состоится такого разговора.
Кстати, в последнее время мне успешно удается контролировать себя. Как будто чем чаще Валя становится неотличима от Вари, тем легче мне… не называть ее Варей. Что за странный парадокс?..
А может, сделать это снова? Только теперь специально. Осознанно, ради эксперимента назвать Валю Варей? И посмотреть, что будет в этот раз. А?
104
Этот эксперимент я все-таки не осуществил. Быть может, боялся, что повторится тогдашняя сцена. Не исключал я и того, что вообще все испорчу такими опытами — на этот раз окончательно.
А главное, у меня язык не поворачивался назвать Валю Варей специально. Память о Варе была для меня свята. И при этом я прекрасно помнил еще и все неприятные выходки и слова Вали, которые противоречили всему, что я знал о Варе.
В то же время я сам не замечал, как становился для Вали слегка тираном. А может, и не слегка.
Я требовал, чтобы она проводила все свободное время со мной. Я по часам следил, чтобы она вовремя уходила и вовремя приходила с занятий в училище. Стоило ей задержаться хоть на двадцать минут дольше обычного, я нападал на нее с порога:
— Где ты была?
— Пока добралась… — беззаботно отвечала она.
— Я же предлагал заехать за тобой…
— Не надо, не надо этого, я же просила, — мотала она головой. — Еще поползут всякие слухи…
— То есть ты боишься слухов? Ты, которая всегда такая независимая и наплевательская на чужое мнение!.. Или просто у тебя там кто-то есть — в училище?
— Кто? — устало усмехалась она.
— Ухажер, кто ж еще.
— Зачем мне эти мальчики? — кривила она рот. Затем подходила ко мне и обвивала мою шею: — Думаешь, я променяю на кого-то из них настоящего кинорежиссера с «Мосфильма»?
Но и это меня не устраивало.
— Все ясно: ты со мной только потому, что я снимаю тебя в фильме. — С этими словами я освобождался от ее нежных рук, хотя мне этого вовсе не хотелось.
— Тебе не угодишь, — надувала Валя губы. — Ты даже не замечаешь, какой я податливой с тобой стала. Для тебя. А ты мне чем на это отвечаешь?
Здесь я действительно начинал чувствовать некие угрызения совести. А вернее сказать, припоминал, как отвратительно может вести себя Валя, и меньше всего хотел повторения чего-то подобного.