Выбор режиссерами его голоса был не просто удачен. Он во многом решал успех картины. Потому что вызывал душевное доверие к происходящему на экране.
И картина эта «скромная» не была забыта. Более того, ее влияние оказалось сильнее, чем яркая форма «Журавлей». Возможно, потому что прокладывало если и не широкую дорогу, то все-таки тропу к реальности и правде в нашем кино. И речь не о подражании, а о тенденции, которая очень важна в искусстве.
Плакат фильма «Высота». Мосфильм Режиссер А.Г. Зархи
Художник Б. Зеленский
1957
[ГЦМК]
Актер Николай Рыбников
Фотограф М.А. Трахман
1958
[ГЦМК]
Наверное, это соображение спорно, и все же одна из лучших картин классика Юлия Яковлевича Райзмана «А если это любовь?» не могла бы появиться, если бы не было «Дома, в котором я живу»…
И становится понятным, почему тогдашнее молодое поколение кинематографистов, как утверждает Александр Митта, а ему можно верить, больше воодушевлял «Дом, в котором я живу»? Объяснять это только поисками «другого киноязыка»? Но на мой взгляд, дело еще и в перемене, в обновлении общественного сознания. А это требовало не только новых героев, но и новых идей.
Для «советского неореализма», для того чтобы добиться достоверности, точных, узнаваемых подробностей, нужно было выйти из залов заседаний и кабинетов руководителей разного рода и действительно поселиться вместе со своими героями в коммунальной квартире, сесть в пригородную электричку, выйти на деревенскую или городскую улицу…
И ведь недаром Геннадий Шпаликов, который, как никто, чувствовал этот зов времени, напишет:
Ах улицы, единственный приют,
Не для бездомных —
Для живущих в городе.
Мне улицы покоя не дают,
Они мои товарищи и вороги.
Мне кажется – не я по ним иду,
А подчиняюсь, двигаю ногами,
А улицы ведут меня, ведут,
По заданной единожды программе.
Программе переулков дорогих,
Намерений веселых и благих.
И уже через год, как бы выполняя предписание собственных строк о «намерениях веселых и благих», сделает вместе с Гией Данелией фильм «Я шагаю по Москве», который сразу же, выражаясь по-нынешнему, станет хитом. Особенно среди молодых. Песню из него с удивительно запоминающейся музыкой Андрея Петрова и на слова Шпаликова поют до сих пор…
Я помню как-то, в период молодого безденежья, мы сидели у него, а за окном во дворе какой-то, наверное, не очень трезвый хор, громко пел «А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…» Шпаликов вздохнул и мечтательно сказал: «Вот если бы с каждого, кто сейчас поет это на всех улицах и во всех дворах, собрать хотя бы по рублю, мы бы с тобой немедленно отправились в ресторан “Арагви”, а потом улетели на Черное море…»
По воспоминаниям Данелии, запустить картину в производство ему помог один из руководителей Государственного комитета по кинематографии при Совете министров СССР – Владимир Баскаков, на слово поверивший режиссеру, что фильм будет снят «без фиги в кармане».
Я знал Владимира Евтихиановича Баскакова. Могу сказать, что это был один из самых странных представителей киновласти. Но об этом позже…
Слово, данное ему, режиссер сдержал.
А вот сценарист вступил в определенное противоречие со всеми теми идеями, которыми руководствовался, когда создавал картину «Застава Ильича» вместе с Марленом Хуциевым.
Марлен Мартынович Хуциев – советский и российский кинорежиссер, народный артист СССР. Родился в Тбилиси, отец Мартын Леванович Хуциев (Хуцишвили), заместитель наркома внутренней и внешней торговли СССР, был осужден и расстрелян по 58-й статье. Мать актриса Нина Михайловна Утенелишвили, из дворянской военной семьи. Имя Марлен является акронимом и означает «Маркс, Ленин». В 1950 году окончил режиссерский факультет ВГИКа, мастерская Игоря Савченко.
Хотя и в том, и в другом сценарии Шпаликова те же московские улицы и такие же, в общем, молодые люди шагают по ним, но только думают и говорят они о разном. И если в «Заставе» они всерьез задумываются о смысле жизни, вспоминают войну и «картошку, которой спасались в голодные годы», то в фильме Данелии просто отдаются веселым и неожиданным приключениям и жизни радуются.
Запуск этих двух картин в производство разделял год. «Застава» должна была выйти раньше, но задержалась при весьма драматических обстоятельствах.
Никита Хрущев, который все-таки в искусстве понимал гораздо меньше, чем даже в кукурузе, увидел в картине Хуциева и Шпаликова ту самую огромную «фигу в кармане». На самом деле это было совершеннейшее заблуждение очень эмоционального и скорого на расправу вспыльчивого хозяина страны.
Марианна Вертинская, Андрей Кончаловский, Геннадий Шпаликов на съемках фильма «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»)
Фотограф Г. Перьян
1964
[ГЦМК]
На самом деле ничего они не прятали «в кармане», а совершенно искренне и честно хотели рассказать о молодежи, которая любит свою родину, серьезно и по-взрослому думает о ее судьбе и своей, с ней неразделимой. Для них пока еще Ленин был антиподом Сталина. Недаром название картины – «Застава Ильича».
Кстати, вспомним в связи с этим еще раз «Дом, в котором я живу». Мало кто сейчас знает, что московская Застава Ильича до 1955 года называлась Рогожская застава. Та самая, о которой под семиструнную гитару пел Николай Рыбников.
Знал ли это Марлен Хуциев? Конечно. Думал ли о такой откровенной аллюзии к картине Кулиджанова и Сегеля? Повлияло ли это как-то на его режиссуру? Ведь они были из одного поколения режиссеров, переживших войну.
Валентин Попов, Николай Губенко и Станислав Любшин в фильме «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»)
1965
[РИА Новости]
Конечно, нет, не повлияло. Но, может быть, заставило задуматься?
Хуциев всегда был чрезвычайно любопытен ко всему на свете. Он чувствовал жизнь, он хотел ее обновления, он знал, что в новой жизни есть нечто, что нужно узнать, открыть для себя, для своего кино. Потому и потянулся к Шпаликову.
До встречи со Шпаликовым, организованной «с легкой руки» Михаила Ильича Ромма, который был необычайно внимателен к молодым талантам, он уже сделал на Одесской студии два фильма. «Весна на Заречной улице» и «Два Федора» с первой главной ролью в кино Василия Шукшина. И сразу стал заметен совершенно своим – «хуциевским» – стилем. В «Заставе» этот стиль, эта форма, этот киноязык получили свое самое сильное воплощение…
Как кино волшебным образом рождается из воздуха я впервые увидел в большом павильоне Студии Горького на съемках «Заставы Ильича».
В декорации квартиры героини нас много – молодых и разных. Еще не началась «вечеринка». Уже привыкнув к съемкам и друг к другу – трепались о чем-то своем, шутили и обсуждали легкомысленные планы на приближающийся перерыв, не особо думая о «содержании сцены».
Тем временем Марлен движется среди нас – по рельсам – на операторской тележке рядом с оператором Ритой Пилихиной, рядом с камерой. И лицо у него… Сейчас – по прошествии очень многих лет – пытаюсь найти точные слова…
Усилие памяти и вдруг… Эврика! Лицо у Марлена – увлеченно хитрое. Да, именно так! Как будто он, лукавый демиург, знает и уже даже видит какую-то тайну всего того, что будет происходить на площадке после возгласа «Мотор!»
Помните, конечно, такую игрушку в детстве? Калейдоскоп. Картонная трубка, внутри цветные стеклышки, осколки. При каждом повороте ее каждый раз новые сочетания, новые неожиданные узоры.
В невидимую трубку-калейдоскоп смотрит сейчас Марлен.
Поворот – новый узор. Пошептавшись с Ритой, всех нас отправляет по новым местам. Снова поворот, и еще раз, и еще. На площадке, наконец, возникает нужный ему ритмический порядок беспорядочной молодой вечеринки. Пластический образный смысл, казалось бы, бессмысленных сочетаний и перемещений.
Можно снимать! Дирижировать незаметно – вот оно волшебство! – живой подвижной динамикой мизансцен. Для того времени, а по-моему, и для нашего, совершенно новаторской.
В перерывах Марлен, ни на минуту не останавливая внутреннюю работу воображения, расчета, интуиции, всего того, что и есть режиссура, иногда брал меня с собой. Ходить рядом по коридорам студии и говорить. Не думаю, что я так уж был ему нужен как советчик. Да и говорил он скорее с самим собой, а не со мной.
Он старше меня на пятнадцать лет. Я студент ВГИКа. Он уже известный режиссер. Но как-то необычайно близок – вне возраста. В этих прогулках по коридорам незаметно переходим на «ты». До сих пор горжусь этим. Тогда – грешен – мог с кем-то в институте щегольнуть – небрежно:
– И тут Марлен мне сказал…
– Какой Марлен?
Павел Финн и кинооператор Александр Княжинский
1961
[Из личного архива П.К. Финна]
– Хуциев.
– Тебе? Хуциев? Врать-то не надо!
Впрочем, первый раз я увидел Хуциева раньше. Тогда они со Шпаликовым только начинали работать над сценарием «Заставы».
Наше обычное вечернее шатание по Москве. Наташа Рязанцева, подруга, вгиковская сценаристка, тогда жена Шпаликова, Саша Княжинский и я. Гена, не предупредив хозяев – для него это было нормально – приводит нас в Подсосенский переулок, где в двух комнатах коммунальной квартиры живет Хуциев с женой Ирой, сыном Игорем и старенькой тещей.
Мы – конечно, кроме Гены – смущены, зажаты. Марлен – настоящий тбилисец – так искренне и весело рад, словно знал заранее, что мы появимся и примем участие в вечернем дружеском застолье.
III Московский международный кинофестиваль. Режиссеры Марлен Хуциев и Федерико Феллини
1963
[ГЦМК]
В туманной памяти – комната, стол, наверняка, бутылка вина, какая-то закуска. И красивый человек с гитарой во главе стола. Он поет и свистит.