Пройдет несколько лет, и так же замечательно он будет свистеть уже не за столом, а на экране. Старший лейтенант Петр Тодоровский в роли старшего лейтенанта Владимира Яковенко. В одной из самых лучших картин Хуциева «Был месяц май».
Когда Федерико Феллини приехал в СССР с картиной «Восемь с половиной», первое, о чем он попросил – о встрече с Хуциевым.
«Феллини. Сразу по приезде я выразил желание побеседовать с господином Хуциевым, и не только потому, что много слышал о его прежних работах. Дело в том, что одна сюжетная подробность вашей новой картины чрезвычайно заинтересовала меня. Насколько я понял, герой вашего фильма в мыслях своих встречается с покойным отцом, чтобы спросить, как следует жить. У меня в “8 1/2” тоже есть такой эпизод… Вот почему меня радует такое совпадение мотивов. Мне кажется, оно не может быть случайным»[69].
Выход картины Данелии и Шпаликова обогнал выход картины Хуциева и Шпаликова. После очередной скандальной встречи с художественной интеллигенцией, где на «Заставу» обрушился Хрущев. В своей оценке одной из символических сцен он совершенно разошелся с Федерико Феллини.
«Серьезные принципиальные возражения вызывает эпизод встречи героя с тенью своего отца, погибшего на войне. На вопрос сына о том, как жить, тень отца в свою очередь спрашивает сына – а сколько тебе лет? И когда сын отвечает, что ему двадцать три года, отец сообщает – а мне двадцать один… и исчезает. И вы хотите, чтобы мы поверили в правдивость такого эпизода? Никто не поверит!.. Можно ли представить себе, чтобы отец не ответил на вопрос сына и не помог ему советом, как найти правильный путь в жизни? А сделано так неспроста…» [70]
Ну, ровным счетом ничего не понял Никита Сергеевич в этом искреннем и проникновенном обращении двух художников к молодому поколению, решающему, как жить уже после того самого ХХ съезда, где тот же самый Хрущев произнес свою знаменитую речь.
Начальники нижних уровней, всегда готовые к любому повороту центральной воли и прихоти, немедленно подхватили основные «тезисы» Начальника.
Студия им. Горького, волей, а скорее – неволей, соглашаясь с проработкой, с безвкусными требованиями и поправками, все-таки как могла пыталась спасти свою «производственную единицу». Сергей Герасимов, главный спаситель фильма, конечно, исходил из других соображений – художественных.
Наконец, Шпаликову и Хуциеву была дана возможность вносить изменения, не выходя за пределы стиля и художественной целостности их любимой работы.
Еще до всех неприятностей – в начале работы – идея позвать для эпизода «Вечеринка» в основном не профессиональных актеров, а из реальной жизни выхваченных молодых людей принадлежала Хуциеву. Потом он предложил Шпаликову собрать еще и его друзей. Гена с восторгом согласился.
Вот так я и попал неожиданно на затянувшуюся на месяц съемку. Потом оказалось, что вместе с картиной попал в историю. Не только в Историю нашего кино – в Историю нашей страны.
Не будь Хрущева с его попыткой выбраться из-под Сталина, не было бы этого кино, заговорившего с экрана о том, о чем раньше и подумать было страшно. Но не будь Хрущева, самодура с башмаком в руке, не было бы всех издевательств, совершенно незаслуженно постигших картину.
Эпизод, в котором мы, по утверждению Хрущева, «пили недопитое», снимался весной. В конце августа, месяца через три, нас вдруг позвали на студию. Одели в солдатские шинели, разместили в новой декорации, изображавшей блиндаж. С нами там же и трех героев, трех «рабочих парней» – Валю Попова, Колю Губенко и Славу Любшина.
Этим новым эпизодом картина должна была показать всем критикам, снизу доверху, что те, с вечеринки, никакая не золотая беспринципная молодежь, а настоящие советские ребята, как и те, кто сражался в сорок первом.
Чье это было изобретение – сценариста или режиссера, не знаю. Думаю, что может быть, скорее Шпаликова, бывшего суворовца, родом из военной семьи, всегда трепетно относившегося ко всему с Отечественной войной связанному.
В этой картине совершенно явно то, что идет от Хуциева, и что – от Шпаликова. Он был прежде всего романтик, а не конформист.
Культ мужской дружбы, верных и простых – «солдатских» – отношений, неприятие никакого, даже оправдываемого предательства. Всем делиться, ничего не скрывать и приходить на помощь по первому зову, откуда бы – из какой беды, из какого бы дна – он не донесся.
Тут было и влияние прошедшей войны, и влияние правды о 37-м годе, и влияние республиканских идей, Хемингуэй, Испания. Тут было то, что, если и не говорилось нами открыто – пафоса мы чурались – но постоянно ощущалось в духе наших компаний. То, что переживалось и пелось. Особенно тогда, когда в нашу жизнь пришел Окуджава.
Геннадий Шпаликов и Марлен Хуциев во время съемок фильма «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»)
1-я половина 1960-х
[ГЦМК]
Тогда пока еще, могу сказать, не стесняясь, мы были последним оплотом романтизма. А он тем и отличается, что желаемое превращает в действительное – хотя бы ненадолго, хотя бы на время одного застолья, одного объятия, одного стихотворения.
Вспоминаю один такой – уже не из кино – эпизод. В связи с той, ради спасения картины, досъемкой…
Снимались мы в этом блиндаже дня два. В один из них был день рождения Коли Губенко. И вот в перерыве мы, все как были в шинелях, и с радостью примкнувший к нам Шпаликов без шинели, вышли из студии. Поздравлять Колю.
Сели на бордюр, постелили газетку, поставили на нее поллитру, положили для скромной закуски хлеб и нарезанную колбасу. Любительскую или докторскую?
Напротив ВДНХ. Тогда там не было все застроено, как ныне, а был такой большой асфальтированный плац, на котором иногда занимались строевой подготовкой солдатики из какой-то ближайшей военной части.
Заключение по фильму «Застава Ильича»
1964
[РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 230. Л. 79]
Хорошо сидим, вытянув ноги в кирзовых сапогах, поздравляем. Вдруг слышим:
– Встать! Смирно!
Вскакиваем. Молодой лейтенант возмущенно глядит на нас. Он только что на плацу занимался строевой с настоящими солдатами.
Замечательно! Значит, так мы, в первую очередь, конечно, актеры, были естественны, что он даже не заметил – на наших шинелях нет погон. Их ведь ввели только в 1943-м.
Жаль, что нас тогда не видел Хрущев.
А наш фильм, благодаря ему, вышел лишь через три года и уже не как «Застава Ильича», а как «Мне двадцать лет». И только в 1988 году состоялась премьера первоначального, авторского, варианта фильма.
Вернемся, однако, в 1962 год, когда мне выдали диплом с присвоением «квалификации кинодраматург».
Кино, совершенно не дожидаясь моего в нем участия, идет вперед. Уже мои ровесники и те, кто ненамного старше, делают кино. А я?
Я тоже «в кино», но не в «большом», не в художественном. Так, пробавляюсь понемногу… Студия хроники, киноотдел АПН, Молодежная редакция телевидения на Шаболовке… Дикторские тексты, передачи…
Нет, это тоже опыт, он еще пригодится. Но ведь у меня, согласно приказу по ВГИКу, «квалификация кинодраматург»! И что мне с ней делать?
Диплом я защищал не художественным сценарием, который совсем еще не был готов, а двумя документальными, уже экранными работами. Сделаны они были на ЦСДФ. Центральная студия документальных фильмов. На Лиховом переулке. Тогда так и говорили: «Я работаю на Лиховом», и все сразу понимали.
Еще старшекурсником я был отправлен туда моим мастером Алексеем Яковлевичем Каплером, – он договорился со студией – и как-то прижился там. Сначала был на «подхвате». Сидел рядом с режиссерами за монтажным столом и под изображение писал «новостные» дикторские тексты для кинопериодики. Между прочим, очень хороший опыт, пригодившийся в будущем.
Мне нравилось там бывать. Смотреть, как отправляются группы с аппаратурой на разнообразные московские съемки. Или возвращаются издалека – с кораблей и строек, с Баренцева моря, например, или из пустыни Кара-Кум.
Н.С. Хрущев с группой работников кино и ТВ
24 мая 1964
[ГЦМК]
Здание Центральной студии документальных фильмов (ЦСДФ)
1970-е
[ГЦМК]
Плакат фильма «Гусарская баллада» Мосфильм. Режиссер Э.А. Рязанов
Художник И. Коваленко
1962
[ГЦМК]
Мне нравилось слушать бесконечные операторские «байки». Студия, в основном, была, конечно, операторской. Операторы – в основном – фронтовыми. Девятого мая в вестибюле – месте встреч и бесед – звон стоял от наград, которыми они были увешаны. Нашими, советскими, и иностранными – польскими, чешскими, югославскими…
Документальное кино я не забываю до сих пор. Но все-таки тогда, конечно, мечтал о художественном. Тем временем оно, как будто очнувшись, шло вперед.
Новый язык, новые темы. Достаточно взглянуть на афишу этих 1961–1962 годов, чтобы почувствовать, как все же менялось наше кино, причем в разных жанрах и разного «возраста».
Давайте сделаем это не просто из любопытства, а применив определенный критерий, имея в виду количество зрителей на картину. Да еще сравним по этому же принципу наши картины с зарубежными, откровенно зрительскими.
«Гусарская баллада», СССР, режиссер Эльдар Рязанов – 39,1 миллиона зрителей.
«Парижские тайны», Франция, Италия – 37,4 миллиона зрителей.
«Коллеги», СССР, режиссер Алексей Сахаров, сценарий Василия Аксенова – 35,3 миллиона зрителей.
«Картуш», Франция – 34,9 миллиона зрителей.
«Девчата», СССР, режиссер Юрий Чулюкин – 34,8 миллиона зрителей.
«Три мушкетера. Подвески королевы», Италия, Франция – 29,9 миллиона зрителей.
И далее…
«На семи ветрах», СССР, режиссер Станислав Ростоцкий – 26,8 миллиона зрителей.