В «Заставе» студент ВГИКа Шпаликов в некотором смысле заслан в среду двадцатилетних, еще начинающих жизнь. В «Июльском дожде» сценарист Анатолий Гребнев, ровесник Хуциева, – незаметный наблюдатель в компании тридцатилетних. Уже что-то сделавших в жизни, где-то побывавших. И, главное, успевших в чем-то разочароваться…
Анатолий Борисович Гребнев – советский кинодраматург. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Лауреат Ленинской премии. Родился в Тбилиси. В 1940–1941 – заведующий отделом газеты «Молодой сталинец» в Тбилиси. В 1942–1944 – начальник отдела газеты политотдела Закавказского фронта. Окончил театроведческий факультет ГИТИСа, в 1949 параллельно Учился в Литинституте на курсе И.Л. Сельвинского. В 1950–1960 – заместитель заведующего отделом газеты «Советское искусство» (затем «Советская культура»).
Ко времени работы с Хуциевым над «Июльским дождем» Гребнев еще не так известен и успешен, как впоследствии. Однако в среде сценаристов и в Союзе кинематографистов уже заметен. Комиссия по кинодраматургии поручает ему руководить только что созданным объединением молодых.
Мы, еще неприкаянные вгиковцы разных лет выпуска, буквально кинулись в это объединение.
Гребнев делал для нас много хорошего. Не только советами. Был всегда заступником перед грозным Иваном Пырьевым, главным тогда в сообществе кинематографистов. Для точности – тогда оно еще называлось Союзом работников кинематографии СССР. Председателем его Оргкомитета и был Пырьев.
Между прочим, членом правления – Шпаликов.
В 2000 году Анатолий Борисович выпускает итоговую книгу «Записки последнего сценариста», где пишет:
«Сценаристом я стал волею случая, на четвертом десятке жизни, будучи отцом двух детей и не имея оснований бросать работу, которая меня кормила. К тому же, сказать по правде, большого интереса к кинематографу никогда не питал…»[133]
Александр Белявский и Елена Уралова в фильме «Июльский дождь»
1966
[ГЦМК]
«Большинство фильмов по его сценариям – однозначная удача. “Старые стены”, “Путешествие в другой город”, “Дикая собака Динго”, “Июльский дождь”, “Время желаний”, “Убегающий август”, “Клуб женщин”, “Дневник директора школы ”, “Успех”, “Прохиндиада”, “Кино про кино ”… Классные вещи. В каждой – очень важная тема, практически незаметные, будничные моменты, но в целом все о том, без чего жизни нет – семья, любовь, одиночество, поиски счастья…» [134]
Я бы не сказал, что герои «Июльского дождя», тридцатилетние Лена и Володя, так уж активны в поисках счастья. Нет, конечно, они не отказались бы от него, но они инертны. И в этих поисках, и в своей любви. И в отношениях со своим миром, где одни и те же встречи, лица, пикники, тосты, воспоминания, даже песни… А ведь это – «излет шестидесятых, время надежд и упований»…
И, хотя Хуциев и Гребнев нигде не говорят об этом впрямую, их герои разочарованы в этом времени. Как будто ждали от новой жизни большего, а все обернулось «всеобщим трепом, когда слова ничего не значат».
Потому что «излет шестидесятых»?
В тех же «Записках последнего сценариста» Гребнев так вспоминает первую реакцию на картину.
«В момент своего появления картина встречена была довольно прохладно…
Вспоминаю премьеру в Доме кино, еще прежнем, на Поварской: холодок разочарования, витавший в зале… Надо знать публику того времени, – нас тогдашних, – чтобы понять, чего ждали и в чем обманулись»[135].
Здесь интонация автора выдает некоторое недоумение этой реакцией. А может быть, дело было в том, что если на экране разочарованные персонажи, то и в зрительном зале – такие же разочарованные. Но «своя своих не познаша»…
В желании подкрепить мои, в общем, дилетантские соображения и рассуждения квалифицированным мнением «ученого соседа», ищу ответ на это в статье уважаемого профессора А. Щербенка.
«Неспособность героев застойного кино разрешить экзистенциальные дилеммы непосредственно – и подчас эксплицитно – связана с кризисом официальной системы ценностей и советской идеологии в целом. В самом факте идеологического кризиса, переживаемого героем, нет ничего необычного – советское кино редко сводилось к беспроблемной артикуляции когерентной идеологической системы» [136].
Спасибо профессору! Как все, оказывается, ясно и просто! Выходит, я не так уж далек от истины.
Ведь «невозможность разрешить экзистенциальные дилеммы эксплицитно» – это как раз и есть отсутствие определенности в идее. «Беспроблемную артикуляцию когерентной идеологической системы» расшифровать сложнее. Но если проявить упорство и эрудицию, то поймем, что кино того времени редко говорило прямо и честно о том, что происходило с умами и совестью.
Возможно, если бы, как в «Заставе», в монологе героя о «картошке, которой спасались в голодные годы», идея фильма была высказана более определенно, пусть даже и впрямую, реакция была бы другой? Но тогда бы и судьба картины была бы другой? И мы бы не имели этот талантливый рассказ с его лирической документальностью в изображении реальностей «данного времени».
Не только Хуциев и Гребнев стояли тогда перед выбором, или – в терминах профессора – перед необходимостью «разрешить экзистенциальные дилеммы».
Однако микроб сомнений и разочарования, проникший, пожалуй, с их «легкой руки» в наше кино, продолжал в нем существовать и время от времени о себе свидетельствовать на экране.
Через 15 лет после выхода «Июльского дождя» на Киевской киностудии им. А. Довженко режиссер Роман Балаян снимает по сценарию Виктора Мережко фильм «Полеты во сне и наяву».
Роман Гургенович Балаян – советский и украинский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Лауреат Государственной премии СССР. Учился на режиссерском факультете Ереванского театрального института, перевелся на режиссерский факультет Киевского государственного института театрального искусства им. И. Карпенко-Карого. Полнометражным режиссерским дебютом стал снятый в 1973 году «Эффект Ромашкина».
Бывший дебютант не очень любит вспоминать свой дебют о приключениях четырех друзей-кинолюбителей, решивших снять рекламный фильм о пользе кефира.
Режиссер Роман Балаян, снявший замечательные картины «Поцелуй», «Храни меня, мой талисман», «Филер», «Ночь светла», «Райские птицы», начался, конечно, в 1978 году с фильма «Бирюк»…
В конце 70-х в Союзе кинематографистов устраивались творческие вечера известных кинооператоров.
Я – с того времени, когда Юра Ильенко, уже режиссер, разрисовывал цветочками коров для фильма «Ночь накануне Ивана Купалы», был дружен с Вилей Калютой. Тогда еще он был «вторым» у главного оператора – Вадима Ильенко. Потом сам стал «главным». Приехал из Киева в Москву, уже как мастер, на свой «вечер», и показывал картину «Бирюк».
Я увидел на экране кино, о котором мечтал. Настоящее кино, и понятое, и выраженное пластически – своим единственным языком – только как кино, без малейшей примеси литературы, хотя в основе был Тургенев.
Не дожидаясь, пока Виля познакомит меня с режиссером, о котором я раньше только что-то – как обычно, как обо всех, слегка насмешливое, но очень похвальное – слышал от Сережи Параджанова, я подошел к нему сам с восторженными словами…
«Прекрасный фильм! Почему так мало обсуждений?
Его почти никто не знает, вышел небольшим тиражом.
Посмотрите, не пожалеете!» [137]
Через пять лет после несправедливо скромного резонанса картины «Бирюк» неожиданно – «Полеты во сне и наяву». Удивление, успех, разговоры, критические разборы – в основном, комплиментарные. Балаян сразу же становится известен и любим.
«Лента получила высокую оценку критики… “Полеты во сне и наяву” стали современным размышлением на тему лермонтовского и чеховского “лишнего человека”, кризиса среднего возраста и кризиса целого поколения эпохи развитого социализма»[138].
Уже в послезастойное время, критики, склонные к обобщениям, отмечая своеобразие Балаяна, все же объединяют его картину с «Отпуском в сентябре» Мельникова и Вампилова и «Осенним марафоном» Данелии и Володина. Правда, не по художественным достоинствам, а скорее – по ее «идеологии». Возводя чуть ли не в ранг «манифеста растерянного поколения» 1970–1980-х годов.
Олег Янковский, Роман Балаян, Олег Табаков, Александр Адабашьян на съемках фильма «Полеты во сне и наяву» Фотограф И.И. Гневашев
1982
[ГЦМК]
Действительно, ассоциации с этими произведениями, но не сюжетные, а «идейные», были отчасти возможны.
Но при этом, насколько мне известно, все упорно обходили памятью одну необходимую для понимания неслучайности сценария Мережко картину недавних лет. А именно – «Ты и я».
Ведь именно в сценарии Шпаликова, параллельно с «Утиной охотой» Вампилова и совершенно независимо от нее, произошло новое открытие «советского “лишнего человека”». Отсылающего нас, скорее, не к Лермонтову, а к Олеше.
А если уж устанавливать генетическую связь этой темы в нашем кино, то снова придется вернуться к «Июльскому дождю» с его попыткой привлечь внимание к душевной смуте героев на фоне «смутного» времени, которым, безусловно, была эта пресловутая «эпоха застоя».
И вот на что еще стоит обратить внимание.
«Застава Ильича», с которой все началось, – «мне двадцать лет».
Режиссер Виталий Мельников
Фотограф Р. Кучеров
1983
[РИА Новости]
«Июльский дождь», которым продолжилось, – «мне тридцать лет».