1848-й, год выхода «Манифеста коммунистической партии» и год революций, О. Аронсон условно называет годом перехода Маркса из «профессиональных заговорщиков» в «профессиональные революционеры», годом его выхода из «подполья». Он старательно (политически и бессознательно) дистанцируется от богемы, и, возможно, поэтому в своем длинном списке ее представителей интеллектуалов не упоминает вовсе[85]. Между тем, вышедший в том же 1848 году роман Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», послуживший основой для либретто знаменитой оперы Пуччини «Богема», данная социальная группа состоит из художников и поэтов Латинского квартала, оказавшихся непосредственными участниками революционных событий. А в «Восемнадцатом брюмере Луи Бонапарта» это «бродяги, отставные солдаты, выпущенные на свободу уголовные преступники, беглые каторжники, мошенники, фигляры, лаццарони, карманные воры, фокусники, игроки, сводники, содержатели публичных домов, носильщики, писаки, шарманщики, тряпичники, точильщики, лудильщики, нищие, – словом, вся неопределенная, разношерстная, бродячая масса, которую французы называют богемой». Однако описание Маркса открыто, то есть характеристики богемы как «неопределенной», «бродячей», «разношерстной» являются для него более существенными, чем многочисленные конкретные ее представители. Способность быть бродягой, быть человеком улицы, человеком толпы – придает черты богемности представителю любого класса.
Используя работы Маркса, В. Беньямин уклоняется от его концепции, извлекая из Маркса не марксизм, но некоторую специфику взгляда на исторические события, взгляда, открытого дополнительным интерпретациям. Эта та открытость, с которой не справляется сам К. Маркс, постоянно пытающийся превратить Историю в новую теологию.
«В этом смысле “Капитал” Маркса или “Исследование о природе и причинах богатства народов” Адама Смита могут оказаться куда менее полезными, чем, скажем, кинематографическая фантазия Ридли Скотта “Бег по острию бритвы” – голливудская киностряпня, в которой мы находим больше правды о грядущем веке, чем у этих авторов-классиков»[86]. Нынешний французский политтехнолог и мыслитель вспоминает почти ровесника «Трюкача», фильм 1982 года.
…Лос-Анджелес двадцать первого века. Бывший полицейский космического патруля вновь оказывается за работой. Его задача – выследить, выяснить мотивы действий и уничтожить вышедших из-под контроля так называемых репликантов (киборгов), которые все более начинают походить на людей. Все, что создано людьми, не может не иметь печать сходства. Так история и прогноз замыкаются экраном.
Брат 1 и Брат 2: неснятая кинофилософия
Случайная встреча старшего из братьев при выходе из кинотеатра на крымскую набережную предопределила его жизненный и философский выбор, окончательно разведя при этом с младшим братом. Что этому предшествовало и к чему привело?
Карнавал и легион – два социотерапевтических модуса философской мысли, соответственно открытых братьями М.М. Бахтиным (1895–1975) и Н.М. Бахтиным (1894–1950). Карнавал – временная вертикальная отмена всех иерархических законов и запретов, господствующих в повседневной жизни регламентированного общества. Легион – практика горизонтального выделения цивилизацией «лишних людей» и отрицательных энергий за пределы ареала своей культуры. За каждой из этих категорий – особенности личной судьбы ученых и немаловажная как культурная, так и терапевтическая роль Крыма в их биографии, научной и творческой.
Если о младшем, Михаиле, мы уже знаем как будто бы всё, то целостный образ вышедшего из забвения лишь в последние годы Николя складывается лишь сейчас. А ведь он первоначально был кем-то вроде Вергилия для давно уже ставшего властителем современных гуманитарных дум Михаила. Поскольку ограничивавшая мобильность болезнь Михаила (костный туберкулез) проявилась уже в детские годы, Николай охотно делился с ним почерпнутыми в гимназии, в университете и на литературно-философских вечерах знаниями. Первые зарубежные биографы трактуют отношения так: «Оба брата были не по летам развиты, одарены, эксцентричны, оба были страстными мыслителями, однако Николай был ярче, общительней, впечатлительней, переменчивей и капризней; Михаил же отличался уравновешенностью, сангвиническим темпераментом, сдержанностью и скромностью. Так и вышло, что все детство Михаил отчасти пребывал в тени брата…»[87]. Не будем здесь вдаваться в полемику (порой с едва ли не злорадным «сатирическим» захлебом)[88] о возможном отсутствии по состоянию здоровья гимназических и университетских дипломов как таковых у Бахтина-младшего. Ограничимся констатацией, что Бахтин-старший теоретически вполне мог заменить брату официальные образовательные институции, при вполне карнавальном умении младшего мистифицировать наблюдавших над соблюдением формальностей чиновников.
Годы гражданской войны и после были для М. Бахтина периодом сравнительно успешной преподавательской деятельности в советских учебных заведениях в Невеле, Витебске и Петрограде (до его ареста в 1928 году). В 1921 году был заключен счастливый брак с Еленой Александровной Околович, которая вскоре пришла к убеждению, что только крымские лечебные грязи смогут полностью исцелить ее мужа. Она побуждает его начать хлопоты «об устройстве на юге», с тем, чтобы лето 1922 года провести в Крыму[89]. Однако этим планам сбыться не удалось, пришлось вернуться к устоявшемуся каникулярному маршруту Витебск – Бешенковичи (где жили родители жены), а в 1924 году осуществился переезд в Петроград.
Тогда и был получен мощный концептуальный исследовательский крымский импульс, который в итоге, вкупе с идеями старшего брата (обходившегося выражением «веселость», а слово «карнавал» сам не использовал) сформировал особый, эксклюзивный и резонансный, младобахтинский взгляд на сущность карнавала и, в частности, гротеска как таковых. Этот импульс был вызван впечатлениями от предметов малой древнегреческой пластики из Пантикапея, выставленных в Эрмитаже (которые, вероятно, сомкнулись с первоначальными, ещё детскими, впечатлениями от знакомства с аналогичными предметами в Музее Императорского Одесского общества истории и древностей во время проживания семьи Бахтиных в Одессе). В Эрмитаже в центре внимания оказались фигуры беременных старух (одна из которых, по одной из версий, представляет собой богиню Деметру). Эти крымские находки стали важным действующими лицами диссертации М. Бахтина об амбивалентной, совмещающей трагизм и комизм, природе карнавала (1946), утвержденной ВАК лишь через шесть лет, а опубликованной почти через два десятилетия в виде монографии «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (1965): «Беременные старухи при этом смеются. Это очень характерный и выразительный гротеск. Он амбивалентен; это беременная смерть, рождающая смерть. В теле беременной старухи нет ничего завершенного, устойчиво-спокойного. В нем сочетаются старчески разлагающееся, уже деформированное тело и еще не сложившееся, зачатое тело новой жизни. Здесь жизнь показана в ее амбивалентном, внутренне противоречивом процессе. Здесь нет ничего готового; это сама незавершенность. И именно такова гротескная концепция тела»[90].
Таким образом, «тело» грандиозной, востребованной всеми гуманитарными науками, концепции М. Бахтина имеет крымское происхождение, с учетом испытаний собственного физического и окружающего социального «тел».
Теперь о судьбе и крымских пересечениях Н. Бахтина. В августе 1912 года он действительно, чему документальные подтверждения есть, поступил на историко-филологический факультет Новороссийского университета в Одессе. Через год перешел на факультет восточных языков Петербургского университета, а в сентябре 1913 года – на классическое отделение историко-филологического факультета того же университета. Он был одним из самых любимых учеников выдающегося эллиниста Ф.Ф. Зелинского, в тоже время активно участвуя в литературной жизни, вращаясь в литературно-философских кругах, посещал «башню» Вяч. Иванова, вместе с М.О. Лопатто и В.С. Бабаджаном создает бурлескный литературный кружок «Омфалитический Олимп». Однако в 1915 году состоялся призыв на военную службу. По другой, более убедительной, версии в 1916 г. Н. Бахтин добровольно идет в армию. В любом случае он проходит краткосрочные курсы в Николаевском кавалерийском училище и, получив офицерский чин, участвует в составе гусарского полка в боевых действиях на российско-австрийском фронте в Буковине.
С началом отстраненно воспринятой Февральской революции и развалом армии уезжает в Петербург, пытаясь опять включится в культурную жизнь и не сразу заметив свершение Октябрьской революции. Когда же этого заметить было уже невозможно, то, вооружившись демобилизационным удостоверением, Н. Бахтин уезжает на юг, навсегда расставаясь с братом. Предполагается, что это сопровождалось и какими-то личными расхождениями[91]. В Одессе он попытался возобновить литературно-издательскую деятельность, но затем перебрался в Крым.
«Почему в Крым? – вспоминал он значительно позже. – Во-первых, я знал, что на Юге изобилие еды, и это казалось решающим аргументом. Во-вторых, я рвался оставить холод и туман Петрограда, сменив их на солнце и синее море. В-третьих, я провел в очередях так много времени, что меня не спасала даже философия, а кроме философии мне в столице заняться было явно нечем. И, наконец, в Крыму находился мой друг, который (в этом я был уверен) поможет мне найти какую-нибудь работу»[92].
Н. Бахтин поселился в «Профессорском уголке». Там, по его словам, «обитали любопытнейшие экземпляры допотопных ученых и их семьи». Все это время Бахтин вел поэтический дневник, в котором несколько отстраненно от окружающих реалий надевал на себя в духе продолжающегося «серебряного» века поэтические маски в духе Бальмонта и Сологуба. Приводимое здесь стихотворение написано уже в 1924 году, но крымский отголосок здесь чувствуется.