В парче лесов и в панцире хребтов,
Жемчужница огромного моллюска,
Атлантикой рожденная из пен,
Опаснейшая из морских сирен.
Страстей ее горючие сплетенья
Мерцают звездами на токах вод,
Извилистых и сложных, как растенья.
Она водами дышит и живет.
Ее провидели в лучистой сфере
Блудницею, сидящею на звере,
На водах многих, с чашею в руке,
И девушкой, лежащей на быке.
Полярным льдам уста ее открыты,
У пояса, среди сапфирных влаг,
Как пчельный рой у чресел Афродиты,
Раскинул острова Архипелаг.
Сюда ведут страстных желаний тропы,
Здесь матерние органы Европы.
Здесь, жгучее дрожанье затая,
В глубоких влучинах укрытая стихия,
Чувствилище и похотник ее,
Безумила народы Византия.
И здесь как муж поял ее Ислам:
Воль Азии вершитель и предстатель,
Сквозь бычий ход Махмут завоеватель
Проник к ее заветным берегам.
И зачала, и понесла во чреве
Русь – третий Рим – слепой и страстный плод —
Да зачатое в ярости и в гневе
Собой Восток и Запад сопряжет.
Но, роковым охвачен нетерпеньем,
Все исказил неистовый хирург,
Что кесаревым вылущил сеченьем
Незрелый плод славянства – Петербург.
Согласно Дорин Мэсси (1984), уникальность места можно понимать как выражение особого сочетания социальных отношений, простирающихся далеко за пределы этого места. Места можно понимать с точки зрения «комбинации их последовательности ролей в ряду более широких, национальных и международных, пространственных разделений труда»[168]. Эта интерпретация концептуализирует социальные отношения, места и их взаимосвязи как слои, отложенные один поверх другого, и из-за параллелей с тем, как откладываются осадочные породы, ее часто называют «геологической метафорой».
В связи с этим позволю также привести основанное на эффектно провальной в своей визуальной (вследствие чего и буквальной) неточности акустики ради «геологической метафоре» стихотворение Владимира Микушевича «Климат».
Только теперь Коктебель оказался клиникой клана
Хилого, чье ремесло кланяться, клянчить и клясть,
Но милосердия нет у горы Клементьева; имя
Немилосердное нам напоминает клеймо,
Чтобы постыдный ожог считался здоровым загаром,
А киммерийский капкан капищем каперсов слыл,
Даже свидетельствуя, что свой сокрушительный климакс
Гея, матерь земли, переживает еще,
В судорогах породив Элладу и Киммерию,
Обворожительный Кипр и обольстительный Крит,
Но в состоянье критическом разве родился Пракситель
Или Пигмалион? Властвует лишь Дионис
Кризисом, и потому еще содрогается кратер,
Клитор вакханки Земли, и запоздалый оргазм
Гаснет веками, пока вторгается звездное небо
В лоне, где камни поют, но приближается спад;
Для Человечества СПИД, а для земли увяданье
В бездне бесстрастной, куда ветхие веды ведут,
Не запрещая волнам заклинать прибрежные камни,
И замирающий клич каяться квелым велит.
Как утверждает Роза Брайдотти, «на меня, женщину, напрямую и в моей повседневной жизни влияет то, что было сделано с темой женщины; я заплатила своим телом за все метафоры и образы, которые наша культура сочла подходящими для создания женщины». Феминистская география, привлекая аргументы из постструктурализма и психоанализа, опознает в мужской пространственности «маршрут замалчивания, а не поиска»[169]. Это не география гендера, а гендер географии. Сконструированная мужским взглядом женщина – это маскулинистская фантастическая фигура, «мы [женщины] постоянно сталкиваемся с этим изображением, но нам совершенно не нужно узнавать себя в этом»[170].
Роуз и ее единомышленницы подвергают сомнению прямую корреляцию между концептуализацией пространства и дихотомией мужественности-женственности. Она выступает против упрощенных пространственных оппозиций, ведь пространства слишком сложны для типологизации. Она вводит понятие «феминистских карт», которые являются множественными и пересекающимися, временными и изменчивыми, чувствительными к разнообразию географии гендера. Пространства, по её словам, «образуют многомерную путаницу многих социальных систем, каждая из которых обладает своей собственной пространственностью; некоторые пересекаются, некоторые автономны, некоторые дополняют друг друга, а некоторые противоречат друг другу, и все они изменяются исторически и географически» [171].
В одной из важнейших для феминистского дискурса о пространстве работ «Space, Place and Gender» Мэсси по своему следует линии пространственного поворота. Её основные тезисы: пространство – социальный конструкт. Социальное сконструировано пространственно. В пространстве сосредоточена власть, как реальная, так и символическая. Социальное пространство может состоять из конфликтующих пространств: это никогда не одно пространство, а множество пространств. При этом вводится понятие «пространственной геометрии власти» в отношении «дифференцированной мобильности» (преимущественно чему, кстати сказать, и посвящена «Комедия ошибок» в целом). То, с какой степенью свободы человек может передвигаться, то есть быть мобильным, отражает властные отношения в обществе. Концепция Мэсси охватывает многочисленные пространственные характеристики сложных сред / мест, где мобильность людей дифференцирована и переплетена с властью и властными отношениями. Пространство тут выдвигается на передний план для понимания социальной реальности множественных пространственных объектов[172].
Безусловно, большую роль в феминистском дискурсе о пространстве играет тема телесности, и это – еще один раздел в феминистском дискурсе о пространстве, который мы можем назвать телесно-ориентированным. «“Женское” традиционно ассоциировалось в культуре с “телесным”, в то время как “мужское” – с “бестелесным”», – писала Симона де Бовуар [173], подчеркивая, что женское тело ограничивает возможности женщины, в то время как мужчины представлены нематериальными или бестелесными в культуре. Особые биологические свойства женщин – менструация, деторождение и лактация – являются особенностями, которые объясняют не только их отличие от мужчин, но также их «неполноценность». Традиционно география сосредоточивалась на общественной сфере, исключая сферу частного и тело с его атрибутами, перфомативностью и сексуальностью определенно идентифицировалось именно как приватное. Именно поэтому для феминистской географии важно включать подобные «приватные» темы в дискурс, концептуализировать и политизировать их.
Мужчины и женщины по-разному заполнят пространство. Девочки играют в «компактные игры» (дочки-матери, магазин), в то время как мальчики более свободно передвигаются в пространстве – играя в футбол, «войнушку». До определенного возраста девочки тоже могут активно играть наравне с мальчиками, но затем к ним начинают применяться различные стратегии воспитания. Девочка не должна быть испачканной, с растрепанной прической, она не должна сидеть развалившись – наоборот, девочкам положено занимать как можно меньше места. Можно вспомнить позы женщин и мужчин в общественных местах: женщины всегда компактны, мужчины же стремятся занять побольше пространства широко раздвинутыми ногами (так называемый мэнспрединг, ставший темой для дискуссии в последние годы).
По мнению МакДауэлл, исследования тела изменило смысл пространства, поскольку стало ясно, что пространственные разделения – в доме или на рабочем месте, на уровне города или национального государства – также затрагиваются и отражаются в воплощенных практиках и живых социальных отношениях. Для неё тело – пространство, причем с практически непроницаемыми границами и своей географией[174].
Социолог Мартина Лёв в статье о загорании топлесс на пляже утверждает, что пространства становятся гендерными через организацию восприятий и, в частности, взглядов и телесных техник, которые идут вместе с ними[175]. Так обосновывается важность тела для дискурса о пространстве, при всей сложности вопроса дуализма субъективного и объективного тела.
Развивая идею Фуко, современные теоретики стремятся проанализировать различные способы, с помощью которых биополитика производит покорные тела в различных местах и локациях, связывая при этом идею «Паноптикона» в изложении М. Фуко, и диалпак (контейнер для сортировки таблеток по дням приема), который Пресиадо называет «съедобным Паноптиконом»[176].
Такой расширенный подход к гендерным вопросам позволил показать, как экономические изменения в Британии в девятнадцатом веке помогли создать мозаику регионов, дифференцированных как по полу, так и по классу, и как эти модели повлияли и были изменены экономической реструктуризацией двадцатого века. Например, в шахтерских деревнях девятнадцатого века на северо-востоке Англии женщины были почти полностью исключены из работы по добыче угля (и из более широкой культуры шахтерского труда, связанной с профсоюзными организациями и социальными (рабочими) клубами. Женщины, включая жен, а часто и дочерей, брали на себя очень тяжелое бремя неоплачиваемого домашнего труда, который был необходим для ежедневного воспроизводства рабочей силы шахтеров (до середины двадцатого века, когда наконец появились надлежащие душевые и прачечные). В связи с разным отношением мужчин и женщин к наемному труду ямные деревни девятнадцатого века стали крайне патриархальными, домохозяйствами открыто управляли мужчины, а женщины были серьезно лишены прав во всех сферах своей жизни.