Книга словно состоит из прочтения жестов ее героев. Их здесь столько, что не счесть. Автор часто дает им свои определения, которые неожиданны и незабываемы. К примеру, он пишет о фильме братьев Варчовски «Матрица», «в котором угадывается практически любая теоретическая концепция». А рядом жесты, собирающиеся из Эйзенштейна, Вертова, Бауэра, Набокова, Мандельштама, Пастернака, фантасмагоричной «Атаки мертвецов» русских, взятой из реальных событий Первой мировой войны, из Фрейда, Ницше, Фуко, Эко, Ангелопулоса, из эротических пасов… И так, кажется, можно продолжать без конца.
Последнее создает повод думать, что книга будет в дальнейшем расширяться, чтобы обхватить в ней все мыслимые и немыслимые примеры. Во всяком случае, необходимость для этого из книги вытекает, так как эта книга – текст как совокупность текстов. Их можно увидеть, почувствовать, переиграть с кинематографической точки зрения и распознания – кто может быть кем для нее, как в случае с Ницше и Делезом, о чем автор пишет:
«Ницше, затем Делез представляли бытие как постепенный конфликт разнонаправленных сил, их равновесное также динамично. Делеза особенно интересовали различия между этими силами. Из точки, в которой возникло это различие, оно продолжает беспрепятственно распространяться, одновременно являясь причиной возникновения новых различий».
Новое всегда прокладывает себе путь нелегко. Кому метод Люсого покажется чрезмерно личным, тому надо набраться терпения и ждать, пока он от личных ощущений перейдет к общим. Тем более если иметь в виду очевидную близость Люсого к постструктуралистам, а точнее к Р. Барту, который мог бы вынуть старинную фотографию и вообразить к ней, как может показаться: ни мало, ни много – все, что в одной из его книг об этом. Так и автор этой книги превращает ее материал во что угодно и как угодно, не нарушая при этом задачи, которые он поднимает.
Теория обновляется медленно. Для этого нужны необыкновенные потрясения и изменения, как в утопическом опыте автора в конце книги, который он подает как своеобразные заявки для сценариев. А новая Россия пережила недавно такие же потрясения, как в Октябре, в результате чего книгу Александра Люсого в теоретическом смысле, как учебное пособие для студентов киновузов можно считать состоявшейся. Поэтому наблюдение Ю. Лотмана, которое автор приводит, может быть, следует прочесть и как P.S. ко всей его книге или к направлению, которое Александр Люсый представляет: русский постмодернизм.
«Для того, чтоб письменность сделалась необходимой, требуется нестабильность человеческих условий, динамизм и непредсказуемость обстоятельств и потребность в разнообразных семантических переводах, возникающих при частных и длительных контактах с иноэтнической средой». Динамичный киноглаз все это фиксирует и осмысляет в киноперспективе.
Эдуард Вирапян, писатель, кинорежиссер