Гена Зайцев не утонул в болоте агонизирующего хиппанства, выплыл и, на удивление всему Ленинграду, преобразился – даже цвет лица у него стал здоровее. Волосы, правда, он не состриг – но я уже говорил, что длина волос не имеет, в принципе, значения, мы уже стали чуть-чуть умнее и смотрели не только на волосы, но и на то, что под ними. У Гены стали появляться новые, ранее никогда не переступавшие порог этого дома люди – в кожаных куртках, строгих костюмах, с узенькими галстучками, с короткими стрижечками… Тьфу ты, опять я о волосах! В темных очочках, я хотел сказать. Гена проявлял живой интерес ко всему новому, не забывая, однако, и старого, но я тоже люблю Jethro Tull семидесятых, и это не мешает мне торчать от The Clash и «Оркестровых Маневров», и в квартире Гены – рассаднике пацифизма, как говорил его участковый милиционер, зазвучали новые голоса.
Мы шли к Гене темным мартовским вечером, шлепая по лужам Московского проспекта, – очередная оттепель радовала нас и позволила одеться поприличней: на Витьке был длинный широкий плащ, малиновые узкие бархатные штаны и остроносые туфли, на мне – широкое желтое пальто с огромными плечами – мы использовали заброшенные гардеробы родителей и, чуть-чуть подновив их, привели эти вещи в соответствие нашим вкусам. Гена к этому времени в очередной раз поменял квартиру – теперь он жил около Технологического института – уже довольно близко от рок-клуба, и ездить к нему было очень удобно практически из любой точки Ленинграда. Этой весной у нас с Витькой отпали последние сомнения – быть или не быть нашей группе, имеет ли смысл исполнять Витькины песни в таком виде, в каком мы их делали, – мы уже стали группой. После новогодних московских домашних концертов у нас состоялся маленький домашний концертик в Ленинграде – в какой-то из бесчисленных мансард Петроградской стороны, и публика опять была в восторге, публика взрослая, серьезная, какие-то режиссеры, художники, богема, одним словом. Это было то, что нам нужно, – приятно было иметь дело с образованными людьми, да мы и понимали, что только они могут помочь нам расти – в конечном счете и устройство концертов, и аппарат, и все остальное могли пробить только личности, так или иначе имеющие вес в официальной культурной жизни страны, – подполье уже явно стало несерьезным и несостоятельным способом существования. Я не помню, кто устраивал этот концертик на Петроградской, но там у нас появился Первый Официальный Фан (поклонник), не принадлежащий к кругу наших друзей. Друзьям-то тоже все нравилось, но друзья есть друзья, а тут незнакомый крепкий молодой человек с мутными глазами и красным носом так прямо и заявил нам:
– Я ваш первый официальный фан. Запомните это. Когда станете знаменитыми, говорите всем, что ваш первый официальный фан – это я – Владик Шебашов.
Мы идем в гости к Гене, говорим о всякой ерунде, и вдруг Витька спрашивает меня:
– Леша, а у тебя вообще какие планы на будущее?
– В каком смысле?
– Ну, через десять лет, через пять каким ты себя видишь? В каком качестве?
– Не знаю. Я как-то не думаю об этом. Тебя интересует, какую пенсию я хочу получать от государства, что ли?
– Вообще – чем заниматься?
– Я думаю, что будем играть дальше. Этого дела на всю жизнь хватит. А ты как считаешь?
– Да вот я тоже сейчас подумал, что я ничего другого перед собой не вижу.
– Ну, ты еще рисуешь – можешь художником стать, если захочешь.
– Мне кажется, не захочу. В музыке я живу. Видишь, мы же не профессионалы, и все это чистое дилетантство, но у нас будут свои слушатели. Ты как думаешь?
– Уже есть. Владик Шебашов.
Витька засмеялся:
– Да, Владик Шебашов, Майк, Борис… Борис ведь тоже непрофессиональный музыкант, и Майк тоже…
– Что значит – непрофессиональный? Как раз, по-моему, профессиональный. Одни играют так, другие – иначе, но играют ведь все равно и живут этим. Не в смысле денег, а вообще – это основное дело. Они-то как раз профессионалы. И ты – тоже. Вернее – мы.
– Да, ладно, профессионалы не профессионалы, какая, в общем, разница? Ты серьезно говоришь, что это для тебя основное дело?
– Да. А для тебя?
– Ну, я же говорю – у меня ничего другого нет. Только моя гитара. Вот, кстати, новую уже пора покупать.
– Давай, Витька, успокоимся и будем играть себе. Что голову-то забивать?
– Классно! Кстати, знаешь, мне что-то перестало нравиться наше название. Я решил, что нужно брать одно слово. Во-первых, нас двое, и «Гарин и Гиперболоиды» – это как-то странно: ты-то теперь один «Гиперболоид». И потом, одно слово как-то «битновее». Одно короткое точное слово. Согласен?
– Ну, не знаю. Мне «Гарин» очень нравится. Я бы оставил. А ты все-таки лидер – тебе решать. Если ты категорически против, давай придумывать новое.
– Да, Леша, я, в общем, против.
– Какие-нибудь мысли по поводу нового у тебя есть?
– Не-а-а…
– Давай любые слова – первые попавшиеся. Устроим «мозговой штурм». Может быть, что-нибудь подвернется.
– Давай. Стена, космонавты, цирк, асфальт, пионеры.
– «Космонавты» – очень смешное название.
– Давай «Космонавтов» запомним. Поехали дальше. Теперь ты.
– Цирк, кино, театр, кинотеатр, ринг, спортсмены, корабли…
– «Цирк» уже было. Так. Террариум, ярило, свет, ночь…
Так ничего и не выбрав толкового, мы добрели до квартиры Зайцева. На дверях рядом со звонком висел картонный кружок с маленькой прорезью сбоку. В прорези, если кружок поворачивать вокруг оси, появлялись вежливые надписи: «Приду в 20.00», «Приду в 21.00», «Приду в 22.00» и, наконец, категорично – «В квартире никого нет». На этот раз в прорези было самое приятное сообщение: «Мы дома».
Сегодня здесь мы должны были встретиться с Борисом – он позвонил Витьке и сказал, что у него к нам дело и что он будет вечером у Зайцева, который уже предупрежден и ждет нас.
У Гены было все как всегда – на магнитофоне вертелась лента, пел Шевчук. Последнее время он часто стал приезжать в Ленинград и все время привозил Гене свои новые работы. Гостей, кроме нас и Бориса, у Гены сидело человек пять, все пили чай, беспрерывно курили и говорили о чем-то своем, не обращая на нас внимания. Борис был одет в синий строгий костюм, вызывавший на концертах агрессивную ненависть молодых любителей Black Sabbath и White Snake, но здесь костюм никого не шокировал – компания на этот раз у Гены собралась приличная. После приветствий и ничего не значащих первых фраз Борис подсел к нам поближе и сказал:
– Ну вот. Мы закончили только что новый альбом…
– Какой? – прервали мы его.
– Ориентировочно он будет называться «Треугольник». Но дело не в этом. Тропилло сейчас более или менее свободен, я с ним поговорил о записи вашего альбома. Сказал, что группа очень хорошая, молодая и интересная. Я думаю, что вам не потребуется много времени для записи. А я наконец-то попробую поработать в качестве продюсера, если вы, конечно, не против.
– О чем ты говоришь, Боря, конечно мы согласны, – сказал Витька. – Спасибо тебе огромное. Это все очень здорово.
– Ну, спасибо пока не за что.
– Как это не за что? За то, что ты с Тропилло договорился.
– Да, вот еще что. Вы подумали, какой звук вам нужен, барабаны и все остальное?
– Ну, барабанщика у нас нет… Может быть, вы поможете, в смысле – «Аквариум». Я хотел бы все-таки электрическое звучание, ну, может быть, полуакустику… Хотелось бы сделать звук помощней – все-таки это наш первый альбом, нужно сделать его ударным – это же наше лицо, первый выход к слушателям.
– Ребята, я об этом уже думал. Как вы смотрите на то, чтобы поиграть для «Аквариума», – соберемся дома где-нибудь, тихо-спокойно, вы покажете материал, а мы решим, кто чем может помочь. Тропилло заодно послушает. Ему ведь тоже нужно знать, что он будет писать. Вы вообще готовы сейчас что-нибудь показать?
– Сейчас – это когда?
– Ну, скажем, на этой неделе.
– Конечно готовы. У нас недавно «квартирник» был – все было чисто сыграно. Мы можем и на этой неделе. Как у тебя с работой, Леша?
– Я могу во второй половине дня в любой день, хоть завтра.
– Вот и чудненько. Мы созвонимся с тобой, Витька, или, Лешка, с тобой, наверное, завтра. – Борис вытащил из кармана большую растрепанную записную книжку, полистал ее, что-то почитал в ней и сказал: – Да, завтра мы собираемся у Тропилло, весь «Аквариум», я всем объясню ситуацию и позвоню вам. Кстати, Витька, у тебя есть записная книжка, в которую ты записываешь свои дела на неделю вперед?
– Нет, – сказал Витька.
– Счастливый человек. Но скоро, я думаю, она тебе понадобится. Да, вот еще что. У вас название все прежнее – «Гарин и Гиперболоиды»?
– Знаешь, Боря, – Цой улыбнулся, – мы как раз, когда сюда шли, решили подумать насчет нового. Я думаю, из одного слова что-нибудь – хочется найти нечто броское, яркое…
– Совершенно правильно. Мне тоже ваш «Гарин» не очень нравится. Это немного старовато. Вы же новые романтики – исходите из этого.
– Подскажи.
– Хм, подскажи… Давайте вместе.
И снова началась волынка с перебиранием существительных. К этому подключились все сидящие у Гены гости и сам Гена. Через час безуспешных попыток выбрать подходящее название мы остановились и решили переждать: наши головы явно нуждались в отдыхе – они уже были забиты короткими словами, как небольшие орфографические словари. Время было позднее, и мы, простившись с Геной, отправились на метро. Бориса с нами не было – он, как мы видели по размерам его записной книжки, был страшно обременен делами и убежал от Гены сразу после беседы с нами. Мы снова шли по Московскому, лил дождь, в черных лужах отражались яркие шары уличных фонарей, на крышах и фасадах домов горели разноцветные неоновые трубки, сплетенные в буквы и слова.
– Да-а-а… Вот проблема, – сказал Витька, – название не придумать. Что мы там насочиняли?
Перед нами на крыше одного из домов, стоявшего метрах в пятидесяти от метро, куда мы направлялись, горела красная надпись –