карту послевоенной действительности первые маршруты социального переустройства, новые конфликты, новые коллизии, новые жизненные казусы, и прежде всего, — ленты, посвященные проблемам воспитания поколения, родившегося после войны, перед которым встают проблемы, требующие новых решений, неизвестных не только подросткам, но и тем, кто их воспитывает, кто должен решать и за себя, и за тех, кто будет жить позже («Маленький человек», 1957, Жика Чукулич), фильмы, рассматривающие непростой процесс формирования новых отношений в семье — не забудем, что речь идет о семейно-брачных отношениях на Балканах, где положение женщины извечно оставляло желать лучшего, где женщина была, как говорят социологи, не более, чем живым сексуально-хозяйственным домашним инвентарем. «Зэница» (1957, Иован Живанович и Милош Стефанович) — непритязательное описание нравов, привычек, будничных ситуаций ничем не примечательной белградской семьи: он инженер на сталеплавильном заводе, она — домохозяйка, плюс еще «тот, третий»... Бытовые неурядицы, мелкие недоразумения, рутина, инерция, скука. Но за всем этим, если приподняться над сюжетом, открываются обстоятельства куда более существенные, куда более социально обусловленные, чем это может показаться на первый взгляд. И, прежде всего, неустроенный быт первого послевоенного поколения, занятого строительством новой жизни, вечно торопящегося, забывающего о себе и о других, поглощенного заботами общими и не умеющего справиться с заботами собственными, повседневными — в семье, в любви, в быту... И еще — неустойчивость, неукорененность новых нравственных норм, их неявные, но непрестанные конфликты с нормами старыми, казалось бы, давно уже «отмененными» раз и навсегда, но по-прежнему живучими и не поддающимися никаким заклинаниям, в первую очередь, проблемы экономической, социальной, нравственной эмансипации женщины...
Разумеется, охватить эту проблематику сразу, по всему фронту действительности, во всем ее многообразии и сложности было бы затруднительно, да и попросту невозможно, и югославские кинематографисты избирают, пожалуй, самую удобную модель — семейную, избирают жанр, пожалуй, самый привлекательный, позволяющий рассматривать любую жизненную ситуацию в форме прямого и задушевного диалога со зрителем — мелодраму.
Естественно, эта модель, которую для удобства можно было бы назвать семейной, не вмещала в себя всей проблематики новой действительности, точно так же, как не все поддавалось разработке в таком специфическом жанре, как мелодрама. И потому проблематика эта — правда, уже ближе к шестидесятым годам — возникает и на уровне комедийном, «невсамделишном», шуточном, в таких, скажем, лентах, как «Мартин в облаках» (1961, Бранко Бауэр), где жилищные неурядицы влюбленной студенческой пары, их неудачные попытки найти посредника, который помог бы им вступить в кооператив, едва не закончившиеся тюрьмой, ибо посредник оказался обыкновенным жуликом — банальная, казалось бы, история выводила на национальный экран огромные пласты никем не исследованной действительности, целые социальные континенты, населенные великим многообразием человеческих типов. Больше того, лирическая молодежная комедия оказывалась поводом для размышлений об обстоятельствах чрезвычайно существенных — о границах честности, о долге по отношению к окружающим, об уважении к самому себе, наконец, просто о времени, об эпохе, у которой свое лицо, свой облик, свой лексикон, свои интонации, которые способен воспроизвести, удержать в памяти, сохранить для будущих поколений только кинематограф, и притом кинематограф реалистический.
Любопытно, что и здесь, как в фильме военном, югославское кино, обратившись к какому-либо жанру, как бы «наваливается на него всем миром»: вот только что не было на экранах ни единого детектива, и вдруг, на следующий год, зритель получает сразу целую обойму; скажем, не было мелодрам, более того, жанр сам по себе почитался не слишком приличным для социалистического кинематографа, и вдруг — то же самое, что и с детективом. То же самое даже, пожалуй, еще более очевидно, произошло и с комедией. В начале шестидесятых на экраны одна за другой, обгоняя друг дружку в прокате, выстреливаются все мыслимые и немыслимые модификации жанра — от лирической комедии до фарса, от комедии солдатской до классического водевиля. Достаточно просто перечислить те из них, что шли на наших экранах, чтобы стала несомненной густота и частота их появления у себя на родине, в Югославии... Итак, «Лучше уметь, чем иметь» (1960, Воислав Нанович), «Любовь и мода» (1960, Любомир Радичевич), «Председатель — центр нападения» (1960, Жорж Скригин), «Лето виновато во всем» (1961, Пуриша Джорджевич), «Мужчины вчера, сегодня и...» (1963, Мило Джуканович). Я называю далеко не все, если порыться в списках проката, наверняка найдется еще не одно название, однако и перечисленных было достаточно для первого знакомства с этим жизнерадостным, но отнюдь не умиленным умонастроением югославского экрана, рассматривающего окружающую действительность с любознательной, а порой и ехидной улыбкой.
Быть может, меньше всего на наших экранах было фильмов детективных (потому, скорее всего, что их было не столь уж много и на экранах югославских), однако такая лента, как «Операция Тициан» (1963, Радош Новакович), в которой вполне профессионально и увлекательно выстроенная история похищения группой международных авантюристов картины Тициана, хранившейся в одном из дубровницких музеев, в последнее мгновение предотвращенной сотрудниками госбезопасности, открывала на втором плане вполне реалистические, хотя и непреднамеренно воплотившиеся подробности югославской действительности первой половины шестидесятых годов.
Спору нет, всем этим жанрам, которые принято называть популярными, зрительскими, массовыми, не стоит придавать слишком высокое значение. Все они, в меру сил своих и возможностей, достаточно приблизительно и избирательно, описывали жизнь на уровне скорее казусов, чем закономерностей, на уровне быта, а не бытия. Собственно социальная жизнь Югославии на экранах страны адекватного воплощения практически еще не получила. Ограничься югославский кинематограф лишь этим подходом к современной теме, можно было бы, без особого преувеличения, счесть его результаты скорее имитацией, чем реальным анализом новой действительности. Можно было бы — не попади на наши экраны несколько лент конца пятидесятых — начала шестидесятых годов, позволивших увидеть в кино Югославии начало совершенно иного взгляда на современную проблематику, на драматизм человеческой судьбы в обстоятельствах отнюдь не драматических, на реальность, как на живую, пульсирующую, меняющуюся на глазах действительность.
Первой из этих картин, поразивших и критику, и зрителей, была лента загребского кинооператора и режиссера Николы Танхофера с загадочным названием «Н-8», позволяющим предположить самый увлекательный криминальный сюжет. Однако на самом деле картина рассказывала отнюдь не детективную историю «дорожно-транспортного происшествия»: шофер легковой автомашины, так и оставшийся неизвестным, спровоцировал столкновение междугороднего автобуса и грузовика, скрылся, оставив пострадавших пассажиров на месте несчастья в ожидании медицинской и технической помощи. Этим происшествием ограничивается вся авантюрная интрига картины, все же остальное, «то, что внутри», то, что сделало «Н-8» подлинно художественной и аналитической картиной о современности, представляло собой точные и броские психологические портреты нынешних югославов, волею судьбы оказавшихся здесь, на шоссе, в непривычной, неуютной обстановке. При этом Танхофер — впервые, пожалуй, в югославском кино — отказывается от чрезмерной типизации своих персонажей: они у него не представляют ту или иную социальную группу, профессию, нацию или народность, но выступают от первого лица единственного числа, как живые люди со своими индивидуальными судьбами, характерами, отношением к жизни. Больше того, картина Танхофера, бывшего оператора, первая в югославском кино большей частью снята ручной камерой, как бы изнутри действия, что придает игровым
ситуациям отчетливо документальный привкус. Этому способствует и то, что режиссер старается быть как можно менее приметным в сюжете, он доверяет реальности, не пытается ее подправлять, дополнять, подкрашивать, все равно, в какой цвет — розовый или черный. Ему достаточно выявить ситуацию и «запустить» в нее своих героев; точно определить их характеры, цели, привычки, интересы, склонности — и дать полную волю; дальше они пойдут сами, начнут вступать в отношения, в конфликты, сами начнут строить микроновеллы, которые в конце концов сольются в цельный, гармонический сюжет о группе людей — студентке консерватории, журналисте, солдате, враче, иностранных туристах, шофере — случай свел их на мгновение вместе, чтобы опять развести в разные стороны, позволив увидеть друг друга в момент истины, в ситуации, когда человек перестает играть придуманную им самим или навязанную ему другими роль, когда он становится самим собой и видит вокруг себя точно таких же, «самих собой», незнакомых ему до тех пор современников, сограждан, соседей. За год до «Н-8» на экраны Белграда вышла картина Владимира Погачича (не дошедшая до нас по каким-то забытым сегодня причинам) «В субботу вечером».
Значение ленты Погачича трудно переоценить, ибо она открыла дорогу не только лирическому документализму Танхофера, но — в более далекой перспективе — жесткому социальному реализму Велько Булаича и даже — спустя еще полтора десятилетия — «телевизионному поколению» молодой режиссуры середины семидесятых годов. Впрочем, об всем этом речь пойдет в свое время, покамест же вернемся к упоминавшемуся уже фильму Булаича — «Поезду вне расписания», наиболее, пожалуй, удавшейся попытке рассмотреть социальные, психологические и экономические последствия народно-освободительной войны и революции, те социальные и психологические перемены, ради против иноземного и местного фашизма. Здесь, как и во всех его лучших работах герой, — не индивидуальный персонаж (этого Булаич просто не чувствует, и когда пытается снимать психологическую драму, немедленно и без мало-мальских смягчающих обстоятельств терпит художественное поражение), но масса, народ, класс, история, причем масса не аморфная, а своеобразный коллективный персонаж, состоящий из великого множества живых, индивидуализированных, своеобразных людей, отмеченных зачастую лишь одной, но безусловно исчерпывающей их характеристику деталью, и остающихся в памяти зрителя, несмотря на всю многолюдность сюжета, чтобы в свое время снова занять в нем свое собственное, лично им принадлежащее место.