Втиснувшись в третий вагон, зажатая между сотрудниками юридических контор, офисными служащими и работниками розничной торговли, Элизабет на секунду пожалела, что так упорно сопротивлялась изволению матери. Она затаила дыхание, когда запах чесночной колбасы ударил ей в нос, без сомнения, исходящий от увесистого мужчины слева от нее. Шрамы и царапины на его пальцах указывали на профессию мясника так же безоговорочно, как и аромат говяжьего и бараньего жира, распространяющийся от его мятой куртки. С другой стороны от нее стояла тощая женщина средних лет с исхудавшим лицом, извиваясь, чтобы не задеть коренастого, похотливо пялящегося юнца рядом с ней. Одетый в грубошерстные штаны и поношенную куртку, с загорелым лицом и руками, он был похож на чистильщика обуви или мальчика на побегушках в одном из многочисленных магазинов, расположенных вдоль Нижнего Бродвея. Он попытался поймать взгляд Элизабет, но она отвела глаза, чувствуя его пристальный взгляд на своем затылке. Ее мать пришла бы в ужас от того, что она оказалась в окружении таких отвратительных типов, но Элизабет была полностью уверена в своей способности защитить себя.
Поезд накренился и закачался на узкой эстакаде, выбрасывая в воздух черную сажу и дым, пыхтя как огромный мрачный монстр, пробирающийся мимо многоквартирных домов, магазинов, церквей и борделей. Из вагона открывался вид на третий этаж зданий, когда тот проезжал мимо них. Это, должно быть, удивило жильцов, когда дорога была впервые открыта два года назад. Их частная жизнь внезапно нарушилась – и единственным способом сохранить некое подобие конфиденциальности было закрыть окно, избавляясь от лишнего света и воздуха, ограждая ценное уединение в перенаселенном городе.
И все же Элизабет всегда поражалась тому, как многие люди, казалось, равнодушно относились к любопытным взглядам пассажиров. Как будто они отказывались принять новую реальность своего положения, игнорируя тысячи незнакомцев, заглядывающих в их дома. Возможно, они считали, что проблеск, возникающий из-за быстро движущего поезда, вряд ли стоит их внимания, а некоторые, в чем она была уверена, испытывали трепет от того, что за ними наблюдали незнакомцы. Анна Бродиген, ее первая соседка по комнате в Вассаре, была такой. Она выставляла свое тело напоказ публике, питаясь вниманием мужчин. Элизабет была ее полной противоположностью, скромной и застенчивой в отношении подобного и смотрела на поступки Анны со смесью отвращения и восхищения.
Когда поезд проезжал мимо Купер-юнион, самой северной точки Бауэри, прежде чем он разделится на Третью и Четвертую авеню, Элизабет заметила пару пьяниц, слонявшихся возле пивного бара «Максорлис». В этом не было ничего необычного, даже в такой час, размышляла она, пока поезд продолжал свой путь на юг по улице Бауэри, которая чаще всего ассоциировалась с порочными, деградировавшими и гнусными людьми. На авеню располагалось огромное количество салунов[2], таверн (лицензированных и нелицензированных), ночлежек, борделей и азартных заведений. Она было центром развлечений для самых бедных граждан Нью-Йорка.
Когда они сбавили скорость, чтобы пропустить приближающийся поезд, идущий на север недалеко от пересечения с Ривингтон-стрит, Элизабет посмотрела в окно многоквартирного полуразрушенного здания. На втором этаже находилась мясная лавка. Но ее внимание привлекла квартира на третьем этаже. Льняные занавески, когда-то белые, а теперь запачканные сажей, были слегка раздвинуты, так что она смогла разглядеть две фигуры – мужчину и женщину. Она была молодой, пожалуй, даже слишком, ее волосы были настолько светлыми, что казались почти белыми. Мужчина был несколько старше – высокий, крепкого телосложения, одетый в черную шляпу и темно-бордовый сюртук. В утреннем свете, пробивающемся сквозь щель в занавесках, Элизабет на секунду показалось, что они танцуют. Но сразу стало ясно, что они вступили в физическую борьбу. Тело девушки наклонилось назад, она вцепилась пальцами в запястья мужчины, а тот обхватил руками ее шею.
Элизабет наблюдала за ними, и у нее перехватило дыхание: мужчина пытался задушить женщину. Она оглядела вагон, чтобы посмотреть, понимает ли кто-то из ее попутчиков, что там происходит. Но они были заняты поеданием сладостей, болтовней, чтением газет или обмахиванием веером. Никто, кроме нее, казалось, не замечал ужасной сцены, происходившей всего в нескольких метрах от них. Вытянув шею, она попыталась удержать пару в поле зрения, пока поезд, пыхтя, начал двигаться вперед, но здание вскоре исчезло в серой дымке вздымающегося тумана.
Глава 2
– У вас уже есть колонка, – сказал Карл Шустер. – И посмею добавить, вам повезло получить ее.
Элизабет последовала за своим редактором в захламленный кабинет на втором этаже, закрыв за собой дверь, когда тот тяжело опустился в свое рабочее кресло. Он был крупным, крепко сложенным мужчиной, отчего стул заскрипел под его весом.
– Но я уверена, что видела…
– Мы не можем позволить себе освещать каждую Streit[3]между мужем и женой, – добавил он, перебирая бумаги на своем столе. Он разговаривал на английском почти безупречно и без акцента, но все равно вставлял в свои предложения немецкие слова и фразы.
– Он мог быть грабителем! Какой порядочный муж будет пытаться задушить свою жену? Разве вас не беспокоит судьба бедной молодой девушки?
– Das macht nichts[4], – произнес он, потирая лоб. – Наш лучший редактор дома, ухаживает за своей беременной женой, которая должна вот-вот родить, два репортера заболели дизентерией…
– Очевидно, результат поедания нескольких дюжин устриц в сомнительной таверне вчера…
– И я вынужден осветить сегодня колонку местных новостей, пока мистер Этвуд хоронит свою мать.
– И моя история отлично подойдет! – захныкала Элизабет. – Этот случай и есть местные новости…
– Genug![5] Не донимайте меня больше по этому вопросу, – процедил мужчина, со стуком опустив кулак на стол. Его квадратное лицо покраснело. Высокий, широкоплечий и со светлыми волосами, которые всегда были взлохмачены, у Карла Шустера были толстые пальцы и невероятно бледно-голубые глаза. Он больше походил на портового рабочего или фермера, чем на редактора газеты. Мужчина оставил должность главного редактора в «Нью-Йорк штатс-цайтунг» – уважаемой еженедельной газете на немецком языке, чтобы работать в «Геральд». Ходили слухи, что он ушел в отставку из-за разногласий с известным главным редактором газеты – Освальдом Оттендорфером.
Элизабет выпрямилась со всей гордостью, которая у нее была.
– Я так понимаю, мне придется изучать таинственные деяния своих сограждан в свободное от работы время.
Шустер наклонился вперед, положив локти на массивный дубовый стол, который был на удивление в полном беспорядке. Мать Элизабет всегда хвалила немцев за то, что те были чрезвычайно организованными, но Карл Шустер, похоже, взял на себя смелость разрушить эту репутацию. Его кабинет был образцом неряшливости. Старые экземпляры «Геральд» и других нью-йоркских еженедельных газет пыльными стопками лежали по углам. Башни томов шатались в ненадежных кучах. На полу стояло больше книг, чем на книжных полках. Горы бумаг валялись на столе, торчали из ящиков, засунутые в каждую щель и рассыпанные по полу, как опавшие листья. Однако вместо атмосферы хаоса весь этот беспорядок создавал ауру спокойствия. В кабинете довольно уютно, избыток вещей создавал ощущение убаюкивания в теплом коконе.
Карл покачал своей лохматой белокурой головой. Он выглядел немного грустным.
– Мисс ван ден Брук, как бы я ни одобрял вашу целеустремленную решительность, позвольте напомнить вам, что как единственная женщина-репортер в «Геральд»…
– Тем больше причин беспокоиться о притеснении женщин!
Шустер взглянул на свои карманные часы.
– У вас есть ровно два часа, чтобы добраться до особняка Асторов на Пятой авеню.
– Зачем?
– Вы осветите вечеринку в саду миссис Астор. На ней будут присутствовать все из высшего общества. У вас едва ли есть время переодеться, так что, полагаю, вам придется пойти в том виде, в котором вы есть.
– А разве я плохо одета?
– Для отдела новостей – нет. Но для светской вечеринки в саду…
– Я позаимствую что-нибудь у мамы по дороге.
– Как поживает ваша мама?
– Печется о каждом моем решении. Но ей нравится страдать, так как это улучшает цвет ее лица.
– Eine feine Dame. Настоящая леди. Ganz würdig[6].
Элизабет нахмурилась. Немецкое слово «достойный» было схоже с голландским, так что она поняла его значение. Однако не хотелось, чтобы ей напоминали, что она получила работу в «Геральд» отчасти благодаря связям родителей. Ей хотелось верить, что ее академические достижения в Вассаре внесли некоторый вклад, но она подозревала, что тем самым только обманывает себя. Семья ван ден Брук берет свои корни от первых голландских поселенцев города, которые назвали этот район новый Амстердам, прежде чем англичане переименовали его.
И теперь многие люди стекались к берегам Манхэттена, поскольку Великий картофельный голод вынуждал бедные ирландские семьи искать пристанище в быстро растущих городских трущобах. Вскоре за ними последовали, в меньшем количестве, китайцы. Немцы, такие как Карл Шустер, как правило, были более образованными и состоятельными. В 1863 году в городе даже был избран мэром немец.
– Ну? – спросил он. – И чего вы ждете?
– Ладно, – ответила она. – Но вы еще не раз услышите от меня об этом. – Она медленно развернулась, пересекла комнату в три шага и с такой силой распахнула дверь, что чуть не вырвала ее из рамы. Элизабет была высокой, крепкой девушкой, больше похожей на своего отца, чем на более хрупкую и невероятно красивую мать.