Элизабет провела пальцем по краю своей чашки.
– Вероятно, они проводят свое собственное расследование.
– Да, но…
– Я не совсем им доверяю.
– Почему нет?
– Ты же в курсе, что даже после смерти Босса Твида Таммани-холл остался коррумпирован?
– Мой брат доказывает это мне до посинения.
– И что полиция вымогает взятки у торговцев под предлогом «безопасности».
– Ты что, забыла, что у моих родителей есть пекарня?
– Тогда тебе известна степень их продажности.
– Но как насчет того милого детектива, сержанта О’Грейди? Разве мы не обязаны ему…
– Мы мало что знаем о нем, только то, что он вежлив и хорошо себя ведет.
– Но разве он не предоставил возможность осмотреть тело в морге? Ты сказала, что он дал тебе свою визитную карточку в качестве помощи.
– Это правда.
– Мне кажется, он изо всех сил старался помочь тебе.
– Меня беспокоит вовсе не он. Именно его вышестоящие офицеры, скорее всего, коррумпированы.
Карлотта посмотрела на Элизабет с легкой улыбкой на лице.
– Твой редактор дал тебе указание хранить информацию исключительно для газеты?
– Вовсе нет, – честно ответила она, хотя знала, что ее карьере не повредит, если она раскроет личность девушки в «Геральд» до того, как это обнаружит полиция. – Но я твердо верю, что есть связь между мумией и девушкой, которую я видела в окне.
– Но в этом городе каждый день совершаются убийства. И люди исчезают. Иногда их находят живыми, иногда мертвыми.
– Я уверена, что это та самая девушка, которую я видела из окна поезда. У них обоих был один и тот же необычный цвет волос.
– Но как ты собираешься это доказать?
– Я найду способ.
– Тебе лучше не бросать вызов тем, кто находится у власти, особенно полиции.
– Я сделаю это, если потребуется.
– Береги себя. Определяющим фактором в человеческих делах является власть – все хотят получить ее и сохранить, – сказала Карлотта, вертя ложечкой в своей чашке.
– Я думала, твой брат нигилист.
– Он анархист, а не нигилист.
– Тогда ты нигилист.
– Отнюдь нет. Нигилисты верят, что жизнь бессмысленна. Я же вижу в ней смысл.
– Но верить в то, что все человеческие дела ограничиваются властью, – по мне, так сводится к нигилизму. Несомненно, любовь тоже входит в игру?
Карлотта добавила еще сахара в свой чай и размешала его.
– Я думаю, что ее важность сильно преувеличена.
– Как, должно быть, грустно у тебя на душе.
Карлотта улыбнулась.
– Подумай о вековой борьбе между мужчинами и женщинами. Наверняка ты согласна с тем, что мужчины обладают подавляющим большинством власти в нашем обществе. И, – продолжила она, – у нас есть только одна карта для игры с высокими ставками.
– Какая?
– У нас есть то, что им нужно. Это наш единственный источник власти над ними. – Элизабет опустила взгляд на свои руки, крепко сжатые на коленях. – Который они могут забрать, когда захотят, – пробормотала она, не сводя с них сурового взгляда.
Карлотта пристально посмотрела на нее, затем неуверенно усмехнулась.
– Ну да, но, если они не совсем порочны, им нужно наше согласие.
– Не стоит недооценивать число тех, кто, как ты выразилась, «не совсем порочны», – сказала Элизабет с оттенком горечи. Резко поднявшись, она собрала чайные принадлежности и отнесла их на кухню.
– Что случилось? – спросила Карлотта, следуя за ней.
Вместо ответа Элизабет принялась наводить порядок на кухонном столе. Ее руки дрожали, когда она мыла чайник.
– Я еще раньше почувствовала, что что-то не так. Пожалуйста, скажи мне, что случилось.
Элизабет опустила пригоршню столового серебра в горячую воду, чуть не ошпарив руку.
– Я бы предпочла перейти к другой теме, если ты не возражаешь.
– Как мы сможем стать близкими подругами, если ты настойчиво скрываешь от меня то, что тебя явно беспокоит?
Перегнувшись через кухонную стойку, Элизабет стиснула зубы.
– Кто сказал, что мы должны стать близкими подругами?
– Ну, я думала…
Она повернулась к Карлотте, ее лицо пылало.
– Ты вторглась в мою жизнь под предлогом того, что снимаешь студию наверху. Ты ничего не знала ни обо мне, ни о моем прошлом, ни о том, есть ли у нас что-то общее.
– Прости меня, но я думала…
– Есть только один человек, с которым меня связывает тесная дружба, и она томится в психиатрическом отделении больницы Белвью.
Карлотта встала.
– Мне казалось, между нами образовалось взаимное уважение, – холодно сказала она, но ее нижняя губа задрожала. – Но сейчас ты ясно дала понять, что я ошибалась. Я больше не побеспокою тебя, – схватив перчатки и сумку, она повернулась и вышла из комнаты.
Мгновение спустя Элизабет услышала, как за ней захлопнулась входная дверь. Некоторое время она стояла совершенно неподвижно, единственным звуком в комнате было тиканье настенных часов над раковиной. Затем ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, ее тело сотрясали глубокие, судорожные рыдания.
Глава 24
В 1880 году Нью-Йорк был местом, где можно было удовлетворить практически любое человеческое желание: и греховное, и порочное. Развлечений было предостаточно – здесь были пивные, дешевые музеи, тату-салоны и цирки, кукольные представления «Панч и Джуди» и театры, предлагающие все, от Шекспира до бурлеска. Пороки всех видов были доступны и изобиловали. Вы могли утолить свой аппетит к азартным играм, выпивке, дракам или распутству в любом из тысяч заведений, предлагающих подобные развлечения. На Бауэри нередко можно было увидеть полдюжины салунов в каждом квартале. Возможностей для ставок было предостаточно: от салунов с играми в лото до уличных забав вроде трехкарточного Монте.
Десятилетием ранее в спортивном зале Кита Бернса терьеры сошлись с крысами в жестоком смертельном поединке. (По слухам, самая плодовитая из этих собак – фокстерьер по имени Джек Андерхилл, менее чем за двенадцать минут расправилась с сотней крыс в Секокусе, штат Нью-Джерси.) Зал был закрыт в 1870 году обществом по защите животных, созданным всего четырьмя годами ранее. Однако это не охладило аппетит людей к незаконным формам развлечений.
Наиболее сомнительные заведения располагались в центре города, многие на печально известной Бауэри, в то время как другие были разбросаны вдоль Бродвея. Некоторые из этих притонов беззакония пользовались завидным долголетием – игорный дом Джона Моррисси на Бродвее, 818, просуществовал более тридцати лет. Большинство публичных «адских» игорных были грязными заведениями, обслуживающими пьяниц, моряков и простофиль, а также ничего не подозревающих туристов. Самыми печально известными были притоны для драк на набережной Ист-Ривер. Любой, кто заходил в такое место, рисковал быть ограбленным, избитым, накачанным наркотиками или убитым.
Азартные игры также были доступны состоятельным людям в благородных особняках Парк-Роу. Обычно такие вечера сопровождались изысканными ужинами и винами при свете хрустальных люстр, чтобы расслабить жертв и подготовить к расставанию со своими деньгами. Обстановка могла быть роскошной, но результат был один и тот же: дом всегда выигрывал.
Одним из самых известных – или печально известных – из этих притонов беззакония был концертный салун «У Гарри Хилла» на углу Хьюстон-стрит и Кросби-стрит, где любая вошедшая женщина считалась выставленной на продажу. «Концертная» часть салуна обычно состояла из нескольких пьяных джентльменов, играющих на различных инструментах. Танцы, если это можно было так назвать, включали в основном женщин и в редких случаях мужчин. На самом деле это была некая форма прелюдии, которая могла привести к сексу, а могла и не привести. Хоть это и было запрещено в самом заведении, все знали, что если джентльмен уходил с дамой, с которой он столкнулся в «У Гарри Хилла», то это было сделано с одной целью – вступить в какую-либо форму сексуального контакта. В любом случае предполагалось, что джентльмен купит напитки для дамы, а также для себя. Любого, кто не соблюдает эти правила, попросят уйти, и, если у него была хоть капля здравого смысла, он делал это немедленно. Поскольку вторая просьба может сопровождаться более настойчивой физической составляющей.
Помимо обычных игроков, гангстеров и зевак, клиентами данного салуна были политики, писатели, полицейские и другие члены высшего общества. Этим джентльменам – да и вообще всем, к кому благоволил сам Гарри, – разрешалось пить без необходимости, приглашать даму на танец. Нередко можно было увидеть судью, капитана полиции или известного писателя, задерживающегося в баре. Однако, когда молодой Марк Твен в 1867 году сопровождал нескольких друзей в «У Гарри Хилла», он ушел вскоре после того, как отверг ухаживания довольно настойчивой молодой дамы, поняв ее истинные намерения.
Именно в это уважаемое место отправилась Элизабет, вооруженная, возможно, меньшими знаниями, чем можно было бы счесть целесообразным для молодой дамы, никогда не посещавшей подобные места. «Юные леди не часто носят оружие в сумочках», – подумала Элизабет, нащупав рукой дедушкин кинжал. Она на секунду задержалась у входа в заведение, стоя под красно-синим фонарем, висящим над входом. Ночь была теплой. Хриплый смех, крики и пение перекрывали звуки расстроенного пианино и жестяной скрипки, играющих Buffalo Gals. Пьяные голоса блеяли слова песни:
Девочки из Буффало, не хотите ли прийти сегодня вечером?
Прийти сегодня вечером,
Прийти сегодня вечером.
Девочки из Буффало, не хотите ли прийти сегодня вечером
В свете луны потанцевать?
Ей пришло в голову, что это была ужасная идея, совершенно глупая. Внезапно стало очевидно, что даже с кинжалом в сумочке ей стоит развернуться и отправиться прямо домой. На ее ладонях выступил пот, дыхание участилось, и она почувствовала головокружение. Элизабет уже не была той девушкой, что накануне. Она никогда больше не станет прежней. Часть ее была отрезана. Слабая уверенность, которую она когда-то носила как защитный плащ, исчезла навсегда. Почему она не подождала денек, пока не смогл