Тогда, и только тогда Элизабет подумала о вполне реальной возможности того, что его, возможно, никогда не поймают.
Глава 40
Джеймс Гордон Беннетт-младший разделял беспокойство Фергюсона о безопасности Элизабет, поэтому было решено, что Фредди будет сопровождать ее домой после работы. Беннетт не был поклонником Томаса Бирнса или Таммани-холла – много лет назад на его отца средь бела дня напали головорезы Таммани. В конце концов было решено, что газета опубликует дразнящее письмо, не упоминая, что оно было адресовано Элизабет.
– У меня нет никаких обязательств перед Томасом Бирнсом – пусть он узнает об этом вместе с остальными нашими гражданами, – пробормотал Беннетт, прежде чем покинуть офис Фергюсона, чтобы поужинать в Delmonico’s, его любимом ресторане (хотя было известно, что он писал критические статьи, когда еда была ему не по вкусу).
– Так какой он? – спросил Фредди Эванс, когда они с Элизабет вышли из здания «Геральд», чтобы сесть в трамвай, идущий на север.
– Мистер Беннетт очень похож на любого другого мужчину, – сказала Элизабет Фредди, когда они занимали свои места в трамвае. – Хотя и одет несколько лучше.
– У него есть французский акцент из-за того, что он все эти годы жил в Париже?
– Нет. На самом деле я бы сказала, что у него британский акцент.
Фредди усмехнулся.
– Держу пари, что это акцент высших сословий, а не жителей Ист-Энда, как я.
– Мне больше нравится, как ты говоришь. Хотя, возможно, это и не совсем правда, но и не совсем ложь.
– Что ж, большое вам спасибо, мисс.
– Ты должен называть меня Элизабет, помнишь?
– Ты права, мисс Элизабет.
Она улыбнулась ему и посмотрела в окно на проплывающий мимо город. Солнце приобрело лимонный оттенок позднего лета. В воздухе чувствовалась легкая свежесть, предвещавшая приход осени. Здания сияли в золотистом свете, их окна были непрозрачными, стекла отражали низкие лучи солнца. Люди прогуливались по проспектам, рассматривая витрины магазинов или останавливаясь у тележек с едой. В нежном свете раннего вечера город выглядел таким добрым и безобидным, что трудно было поверить, что в нем обитает кровожадный дьявол, одержимый желанием убивать невинных женщин.
– Думаю, я нанесу визит сержанту О’Грейди, – сказала Элизабет, когда они уверенно продвигались на север. – Я хотела бы услышать его мнение об инспекторе Томасе Бирнсе.
– Но я думал, ты собираешься домой, – нахмурившись, ответил Фредди.
– Я отправлюсь туда сразу же после этого. Ты куда-то спешишь?
– Нет, – сказал он, вертя фуражку в пальцах. – Мне просто не нравится мысль о том, что ты ходишь по городу одна.
– Я обещаю свести свои скитания к минимуму.
Фредди вздохнул.
– Да. Хорошо, – он выглядел расстроенным и неуверенным.
Поездка в центр города завершилась без происшествий. Фредди изучал каждого, кто садился в трамвай, с важным видом разглядывая их, очевидно, наслаждаясь своей новой ролью телохранителя. Несколько мужчин уставились на него в ответ. Один хорошо одетый джентльмен пробормотал: «Наглый дурак». Элизабет боялась, что Фредди может спровоцировать кого-нибудь на драку, и в конце концов сумела убедить его, что в его задачу не входит враждовать с совершенно незнакомыми людьми.
Они нашли сержанта О’Грейди за его столом, увлеченным беседой с высоким, поджарым патрульным. Увидев Элизабет и Фредди, он отпустил полицейского и подошел поприветствовать их. Он выглядел обрадованным, но в то же время нервничал, опасливо оглядываясь по сторонам.
Расспросы Элизабет об инспекторе Бирнсе, казалось, еще больше встревожили его.
– Не здесь, – сказал О’Грейди. – Следуйте за мной.
Он повел их к тому же чулану, где они разговаривали ранее, закрыв за ними дверь. В комнате пахло пылью и картонными папками. В углу валялась все та же сломанная дубинка.
– Почему вы принимаете такие крайние меры безопасности? – спросила Элизабет.
– Послушайте, – сказал О’Грейди. – Я вообще не должен был ничего говорить, понимаете?
– Так почему же тогда вы здесь?
Сержант потянул себя за мочку уха и прикусил губу.
– Думаю, вы сами понимаете. Мне не нравится быть частью полиции, которая занимается вымогательствами и берет взятки.
Элизабет улыбнулась.
– Вы только что совершенно точно описали работу столичной полиции.
– Так, может быть, это цена того, чтобы быть полицейским в Нью-Йорке, – предположил Фредди. – Хотя в Лондоне ненамного лучше, должен сказать.
– Я слишком многое повидал и во многом разобрался, чтобы надеяться на другое, – ответил сержант. – Но последнее дело… я не хочу в нем участвовать.
– Что именно вы имеете в виду? – спросила Элизабет.
Раздался стук в дверь. О’Грейди замешкался, и стук раздался снова, более настойчивый. Когда сержант открыл дверь, за ней стоял тот же высокий худощавый патрульный, с которым он разговаривал ранее, с обеспокоенным выражением лица.
– В чем дело, Салливан?
Патрульный что-то прошептал ему на ухо.
– Ладно, – сказал сержант, нахмурившись. – Извините, но я должен идти, – сказал он Элизабет и Фредди.
– Может быть, мы продолжим наш разговор в другой раз? – спросила девушка.
– Не знаю, – сказал О’Грейди. – Я не уверен, что это было бы разумно. Офицер Салливан проводит вас. Но, прежде чем вы уйдете, хочу дать вам один совет. Берегите себя и следите за тем, куда вы идете.
Прежде чем она успела ответить, он вышел из комнаты, оставив их наедине с Салливаном.
– Сюда, пожалуйста, – вежливо сказал он, его тон не оставлял места для обсуждения.
Выйдя на улицу, Фредди посмотрел на Элизабет.
– Что случилось? С чего это вдруг нас так резко прогнали?
Она помотала головой.
– Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем.
Они подозвали кеб, и тут же подъехала карета, запряженная гладкошерстным гнедым мерином. Кучер был молодым и худощавым, с багровым шрамом через всю щеку, похожим на зазубренный разряд молнии. Он напомнил ей о шрамах, полученных во время дуэли, которые так ценились немецкими аристократами как символы их мужества и элитного статуса.
По дороге к ее дому они почти не разговаривали. Когда они добрались до Стайвесанта, Фредди, к ее облегчению, отклонил предложение Элизабет выпить чашечку чая. Приподняв шляпу, он зашагал прочь, насвистывая. Глядя ему вслед, Элизабет позавидовала беззаботной жизни молодого человека. Он мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, видеться с кем и когда пожелает. Обедать или пить, где ему захочется, и ложиться спать по ночам, почти не опасаясь кошмаров, которые сотрясали бы его – всего вспотевшего и дрожащего – из глубин беспокойного сна.
Вставляя ключ в замочную скважину, она услышала мужской голос, зовущий ее по имени.
– Мисс ван ден Брук!
Обернувшись, она увидела мужчину, приближающегося к ней.
– Я не хотел вас напугать, – сказал он, увидев ее лицо. – Меня зовут Джона Аккерман, помните? Брат Карлотты.
Облегчение нахлынуло на нее.
– Конечно, мистер Аккерман, как приятно снова вас видеть. Полагаю, вы здесь, чтобы повидаться со своей сестрой?
– Да, все верно, – сказал он, следуя за ней в здание. – Мы встречаемся в ее студии. Встреча с вами – приятный бонус. – На нем уже не было той консервативной одежды, которая была во время их последней встречи. Одетый в сапоги из мягкой кожи до колен, крестьянскую рубашку в русском стиле и квадратную шляпу с короткими полями, он выглядел так, словно нарядился, чтобы играть анархиста на сцене.
Пока они стояли в вестибюле, на лестнице послышались быстрые шаги, за которыми последовало появление Карлотты, одетой в белую юбку с оборками и блузку в цветочек, с обычным набором браслетов. Элизабет задавалась вопросом, насколько ее наряд был вычурным, а насколько облегающим, но вынуждена была признать, что этот образ ей шел. С темными вьющимися волосами и оливковой кожей она выглядела как богемная цыганка.
Она пробежала через вестибюль и бросилась в объятия своего брата.
– Я так рада, что ты пришел встретиться со мной! И пригласил дорогую Элизабет присоединиться к нам!
Элизабет посмотрела на Джону.
– Присоединиться к вам где?
– Ты ошибаешься, – сказал он Карлотте. – Я столкнулся с ней по счастливой случайности.
Она повернулась к Элизабет.
– Тогда все решено. Видишь ли, так распорядилась судьба. Ты должна присоединиться к нам!
– Мы идем в салун «У Юстуса Шваба», – объяснил Джона.
– Политического радикала?
– Конечно, а кого же еще? – ответила Карлотта.
Юстус Шваб, немецкий иммигрант, приобрел известность во время беспорядков на Томпкинс-сквер, когда он пробился сквозь толпу в разгар полицейского насилия, размахивая красным флагом. Широко сообщалось, что во время своего последующего ареста он пел «Марсельезу»[44].
– Его салун располагается на 1-й Ист-стрит, – объяснил Джона. – Это место встречи радикалов и вольнодумцев.
– Пойдем с нами! – взмолилась Карлотта. – Ты можешь написать об этом статью.
– Спасибо, но сегодня вечером я собираюсь навестить свою сестру.
– Возьми ее с собой, – сказал Джона.
– Боюсь, это будет невозможно. Она в Белвью.
– Значит, она болеет?
– Ей… нездоровится.
– Тогда, возможно, мы могли бы составить тебе компанию, – предложила Карлотта. – Раз уж ты была так добра, что представила нас доктору Джеймисону, который помог нашей матери.
– А как же ваши планы на вечер?
Карлотта пожала плечами.
– Мы можем поехать завтра. Юстус, вероятно, споет для нас, и Эмброуз Бирс, возможно, будет там.
– Писатель?
– Да, он завсегдатай этого салуна. Что ты об этом думаешь, Джона? – спросила Карлотта.
– Думаю, было бы здорово, если бы мисс ван ден Брук была рада нашему обществу.
– Что ты на это скажешь? – спросила Карлотта у Элизабет. – Можем мы присоединиться к тебе?
– С моей стороны было бы невежливо сказать «нет», когда вы так свободно пригласили меня присоединиться к вам. Н