Вернувшись в свою квартиру, Элизабет заварила чай и поставила на стол тарелку с фруктами и сыром.
Лицо Карлотты вытянулось.
– Никаких пирожных?
– Стоит ли мне напомнить тебе про вышеупомянутый корсет?
– Не вижу вреда в одном маленьком круассане. Итальянцы готовят замечательное блюдо под названием канноли.
– Сегодня тебе придется довольствоваться этим, – ответила Элизабет, нарезая грушу.
– Твоя диета слишком изысканна, – сказала Карлотта, отрезая кусочек камамбера. – Где ты взяла эти прекрасные цветы? – спросила она, глядя на роскошный букет на подоконнике.
– Они от Джека Астора, – ответила Элизабет, наливая им обеим чай. – Их принесли сегодня утром.
– Может быть, он все-таки серьезно относится к тебе. Они влетают в копеечку. С другой стороны, у такого человека, как он, много лишних денег.
– Ты хочешь стать великим художником? – спросила Элизабет, меняя тему. Она получала цветы со смешанными чувствами.
Девушка предполагала, что юный Джек хотел как лучше, но у нее не было никакого желания поощрять его ухаживания. Это было похоже на то, как если бы за тобой ухаживал щенок.
– Да, думаю, да. А ты? Ты мечтаешь о славе и богатстве?
– Я больше страстно желаю написать что-то, что выдержит испытание временем… что-то важное.
– Но что делает работу важной, а не просто популярной? Ты же знаешь, что это не одно и то же.
– Порой все происходит с точностью до наоборот. – Элизабет взяла сливу с тарелки и откусила от нее, наслаждаясь вкусом темно-фиолетового плода, пока сок стекал по ее подбородку. – Я не знаю, какой помысел имеет моя амбициозность, но… я просто хочу, чтобы люди знали меня.
– Личные амбиции – это не изъян характера. Они похожи на все остальное. Они могут быть завязаны на желании служить добру или злу.
– Я хочу писать о важных вещах – я действительно забочусь о социальной справедливости. Но я также хочу сделать себе имя. Как думаешь, это неправильно?
– Я не понимаю, с чего бы. Подожди меня минутку, – допив чай, Карлотта потянулась за тарелкой с фруктами. – Я хочу нарисовать это.
– Сейчас?
– Мои кисти все еще влажные, а освещение наверху сейчас должно быть идеальным. Принеси, пожалуйста, чайник. Это не займет много времени. Пойдем – и захвати чай.
Они поднялись на два пролета в студию, и Элизабет села на табурет позади нее, пока Карлотта ставила чайник рядом с фруктами и сыром. Жуя сливу, Элизабет наблюдала за работой своей подруги. Она восхищалась чистыми, отточенными движениями, когда Карлотта заполняла холст смелыми мазками кисти и цветом.
– Как ты ее назовешь?
– Думаю, просто «Натюрморт со сливой».
– Это и есть та самая слива? – спросила Элизабет, указывая на округлый пурпурный завиток в центре.
Карлотта скрестила руки на своем забрызганном краской фартуке и склонила голову набок.
– Я еще не решила. В этом и есть красота импрессионизма. – Окунув кисть в водоворот красок на палитре, она смешивала до тех пор, пока она не стала соответствовать розово-красной внутренней части фрукта. Провела кистью по картине, и несколько ярко-красных капель упали по центру холста.
Доев сливу, Элизабет выбросила косточку в мусорное ведро.
– Я тебе завидую. Я слишком увлечена повествованием. Это проклятие писательской профессии.
– Что ты имеешь в виду?
– Я вечно ищу смысл. Я хочу, чтобы все слилось в какую-нибудь историю.
– Почему это проклятие? – спросила Карлотта, когда они собирали свои вещи, чтобы вернуться в квартиру Элизабет.
– Я так восхищаюсь тем, как работает твой разум. Тебе не нужно много рассуждать, чтобы упорядочить мир вокруг.
– Мне нравятся хорошие истории.
– Да, но тебе не требуется прикладывать для этого много сил. Твой разум не ищет автоматически сюжет, чтобы сотворить историю.
– Но разве это не было бы утомительно, если бы все думали одинаково?
– Возможно, ты права, – сказала Элизабет, нащупывая ключи от входной двери.
– Иногда вещи не являются ни тем, ни другим, ни хорошими, ни плохими. Иногда они просто такие, какие есть.
– Именно это я и имею в виду, – сказала она, когда они вошли в квартиру. – Твой разум думает более обширно, чем мой. Боюсь, что мой мыслительный процесс слишком узок из-за утомительного поиска смысла.
Когда они шли по коридору в сторону кухни, раздался настойчивый стук в дверь.
– Ты кого-то ждешь? – спросила Карлотта.
– Нет, – ответила Элизабет, чувствуя странное ощущение в животе.
Карлотта уставилась на нее.
– Ты не собираешься открывать?
– Да, конечно, – сказала она, изображая безразличие. Она медленно прошла по коридору и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой парень, одетый в форму «Вестерн Юнион». Она открыла дверь. – Да?
– Телеграмма для мисс Элизабет ван ден Брук, – сказал он, доставая желтый конверт.
– Спасибо, – сказала она, беря его. – Мне нужно на нее ответить?
– Нет, мисс.
– Минутку, – сказала она, протягивая ему несколько монет с маленького фарфорового блюдечка на столике в прихожей.
– Спасибо, мисс, – сказал он, приподнимая шляпу.
Закрыв дверь, она разорвала конверт.
НАЙДЕНА НОВАЯ ЖЕРТВА, ПИРС НОМЕР 17, САУТ-СТРИТ. ПРИХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО.
– Что там? – спросила Карлотта, подходя к ней сзади.
– Я должна идти, – ответила Элизабет, протягивая ей телеграмму.
– Когда?
– Немедленно.
Глава 45
Элизабет быстро отправила телеграмму своим родителям, в которой выразила сожаление по поводу того, что не сможет присутствовать на ужине. По словам Катарины, традиция ее семьи устраивать воскресный ужин восходит к тем временам, когда их предки еще жили в Голландии в семнадцатом веке. Элизабет знала, что ее матери не понравится отказ от посещения ужина в последнюю минуту, но ничего не могла поделать.
К тому времени, когда она добралась до Саут-стрит, атмосфера в городе стала гнетущей. Воздух тяжело нависал над деревянными причалами, промокшими от соленого бриза, дувшего с Ист-Ривер. Хоть Саут-стрит и терял медленно свой торговый статус из-за пирсов вдоль Норт-Ривер, она все еще оправдывала свое старое прозвище «Улица кораблей». Вдоль ее многолюдной береговой линии стояли всевозможные суда на якорях: клиперы, пароходы и другие суда поменьше. Отлив был слабым, обнажая лишь гниющие столбы под пирсами. Лодки раскачивались, скрипели и натягивали канаты, привязанные к причалу, когда уходящее течение тянуло их, унося обратно в море.
Матросы расхаживали и кричали с палуб прибывающих пароходов и паромов, стаями выбегая из такелажа шхун и шлюпов, стремясь поскорее заняться своим любимым делом: распутством, распитием алкоголя и азартными играми. Если им повезет, они не будут ограблены, накачаны наркотиками, похищены речными пиратами или убиты во сне в одном из многочисленных притонов, которые выдавались за жилье на Уотер-стрит, которую социальный реформатор Оливер Драйер назвал «самым порочным кварталом в самом порочном районе самого порочного города Америки».
Прижимаясь к кромке набережной, Элизабет прошла мимо ржавеющего клипера. Металлический такелаж паруса, ударявшийся о мачту, издавал скорбный, глухой звук. У нее перехватило дыхание, когда она увидела группу полицейских, собравшихся вокруг чего-то, лежащего на одном из причалов, – без сомнения, тела жертвы. Она подошла к группе мужчин, и, как только приблизилась к ним, один из офицеров обернулся. Это был инспектор Томас Бирнс. Как только он увидел ее, его широкое лицо приняло выражение отвращения. Левая губа приподнялась в усмешке. Сила его враждебности ударила по ней, как сильный ветер, но она заставила себя продолжать идти, не сбавляя шага.
Бирнс наклонился, чтобы сказать несколько слов молодому полицейскому, который подошел к ней.
– Извините, мисс, но обычным людям не разрешается приближаться. – Он был очень молод и очень бледен, и она могла видеть капельки пота над его пухлой верхней губой.
– Я не «обычный» человек, – медленно ответила она. – Я – репортер.
– Боюсь, это касается и репортеров тоже.
– Вы можете рассказать хоть что-нибудь, офицер…
– Харрисон.
– Итак, офицер Харрисон, вы можете мне что-нибудь рассказать?
– Ну… – неуверенно произнес он, оглядываясь на своего командира, но Бирнс был занят разговором с человеком в гражданской одежде.
– Я уже знаю, что жертва – женщина, – сказала она.
– Откуда вы это знаете?
– Я скажу вам, если вы поделитесь со мной какой-нибудь информацией.
Он погладил свой гладкий подбородок. Ей стало интересно, достаточно ли он взрослый, чтобы отрастить бороду.
– Я не знаю… Нам нельзя…
– Вот что я вам скажу, – начала она, – я расскажу вам, как она умерла, а потом вы мне кое-что расскажете взамен.
Он нахмурился.
– Откуда вам знать…
– Она была задушена.
Его глаза расширились. Он посмотрел туда, где лежало тело, затем снова на Элизабет.
– Послушайте, вы ведь не ведьма или что-то в этом роде, правда?
– Теперь ваша очередь.
– Она, э-э, одета в какой-то забавный костюм.
– Какой?
– У нее на руках странные украшения, похожие на змей. И большая, высокая, э-э, не шляпа, но…
– Головной убор?
– Да, он. Сделан из перьев.
– Харрисон! – Бирнс направился к ним с мрачным выражением лица.
– Иду, сэр! – воскликнул Харрисон, бросаясь обратно к нему. Бирнс выглядел так, словно собирался продолжить разговор с Элизабет, но передумал и повернулся обратно к своим людям.
Она размышляла о том, что делать дальше, когда услышала свое имя.
– Мисс ван ден Брук!
Она обернулась и увидела Кеннета Фергюсона, шагающего к ней со стороны рыбного рынка.
– Когда вы приехали? – спросил он.
– Минут десять назад.
– Чертов кеб сломался, и я не смог найти другой. Все вышли на воскресную прогулку. – Он снял шляпу и обмахнулся ею. Солнце палило прямо на открытые доки, и казалось, что было сто градусов тепла.