Все сидела во дворе и грелись на весеннем солнышке. И вдруг подошёл Вовка, ведя на поводке собаку. Да, собаку! Правда, ага собака была такая худая, что шкурка висела на ней, как на палке, хвост не круглился бубликом, а болтался, как метёлка, и уши не стояли торчком, а свисали на тощую грустную мордочку. И глазки у неё были маленькие и как будто бы ко всему на свете равнодушные. И всё-таки это была настоящая собака, хоть и очень голодная и худая.
Первая заметила её Кирюшка. Она сказала:
— Я, кажется, сплю и вижу сон. Откуда может быть у нас во дворе живая собака?
А Сережка погладил пёсика по свалявшейся жёсткой шёрстке и спросил:
— Может, её сбросили с самолёта?
Гали усмехнулась:
— Интересно, кому это придёт в голову сбрасывать с самолёта собак? На самолёте привозят в Ленинград письма и газеты.
— Да вы же её знаете, — сказал Вовка. — Это же Шарик. Профессора Фёдора Ивановича. Только он очень похудел и изменился. Профессор сегодня утром улетел и Москву, а Шарика в самолёт не взяли. И Фёдор Иванович поручил его нам. Он сказал: «Я надеюсь, что вы сбережёте Шарика, это мой верный друг».
— А теперь он будет нашим другом. Правда, Вова? — сказал Валька.
— Чем мы будем его кормить? — спросила Таня.
— Что сами едим, то и ему будем давать, — ответил ей Вовка.
Таня покачала головой:
— Ты думаешь, мама тебе позволят отдавать Шарику свой хлеб?
— Весь не позволит, а кусочек — можно.
— Кусочком он не наестся, надо чего-нибудь придумать, — сказала Галя.
— А я уже придумала! Всё придумала! — объявила Кирюшка. — Слушайте! Нас много: рва, два, три, четыре… Если считать с малышами — десять человек. Из десяти маленьких кусочков получится один порядочный кусок хлеба. А если каждый даст от своего супа по три или четыре ложки, так будет полная мисочка…
— Я дам пять ложек, — пообещал Валька.
— Кости ему нужны. Без костей он здоровым не будет. А где мы их возьмём, если нету мяса? — спросил Серёжа.
Кирюшка опять придумала:
— Давайте сходим в госпиталь. Мама говорит, что раненым варят суп с мясом. Скажем, что для Шарика, и нам дадут.
В госпиталь пошли вдвоём. Кирюшка и Вовка. Кирюшка часто бывала у своей мамы и знала все входы и выходы. Они пробрались на кухню и вызвали повара, тётю Ирму. Тётя Ирма — эстонка. Она ещё прошлым летом эвакуировалась в Ленинград, но по-русски говорит не очень хорошо. Она «добрая душа», так говорит Кирюшкина мама.
Кирюшка спросила повара:
— Тёти Ирма, у вас косточки есть? Нам для собаки.
— Есть для собаки, — сказала тёти Ирма. — Хороши варёны косточки. Вы много собаке не давайте, — посоветовала она. — Вы мало собачке давайте, одна косточка. И приходите опить!
Вовка не знал, как по-эстонски будет «спасибо», но знал по-французски. Он сказал:
— Гран мерси!..
А Кирюшка крепко обняла и поцеловала тётю Ирму.
Чтобы в уходе за Шариком был порядок, решили так: хранить и выдавать кости будет Вовка, а Гали в обеденное время станет обходить ребят и собирать для Шарика суп и хлеб. Каждый отливал в мисочку по нескольку ложек, туда же клали кусочки хлеба. Шарик с радостью проглотил бы всю еду сразу, но Вовка не позволял. Вовка делил её Шарику на два раза. А в третий раз он выдавал ему хорошую косточку. Неделю спустя Вовка сказал Гале:
— Ты знаешь, я уже послал Фёдору Иванычу в Москву письмо. Я написал ему, что Шарик поправляется. Чтобы профессор не волновался.
— А что он тебе ответил? — спросила Галя.
— Пока ничего. Но ты же знаешь, что в Ленинград письма идут долго.
Шарик и в самом деле заметно окреп. Он даже вспомнил, что все порядочные собаки умеют лаять, и лаял всякий раз, когда по радио объявляли артиллерийский обстрел или воздушную тревогу. Очень он не любил и боялся стрельбы и бомбёжки. Почти год прожил в осаждённом городе и никак не мог привыкнуть. Каждый раз быстро мчался в убежище и сидел в нём не шевелись. Зато при первых звуках отбоя магом выскакивал во двор и прыгал от радости, что тревога кончилась.
А как-то случилось такое происшествие: к Вовке пришёл Серёжка, они поиграли, а потом улеглись и заснули вдвоём на одном диване. И конечно, не слышали, как по радио объявили, что начался обстрел их района. Они даже не слышали, как над домом пронесся снаряд и разорвался где-то неподалёку. Но Шарик услышал. Он залаял, бросился к мальчишкам и стал их тянуть за брюки. Наверно, он кричал им на своём собачьем языке: «Вставайте! Бежим скорее туда, где тихо и безопасно! Проснитесь же, сони!»
Ребята проснулись, вскочили и, подхватив Шарика, бегом пустились в убежище.
Мама услышала об этом случае и сказала Шарику:
— Ты хороший, ты бдительный пёс! Теперь я могу спокойно оставлять Вовку дома. Знаю, что ты тревогу не прозеваешь.
Слух о том, что в нашем доме живёт собака, разнёсся по городу, и однажды и наш двор пришёл корреспондент-фотограф из «Пионерской правды». Он попросил ребят стать в такие позы, как будто они играют в жмурки, а Шарика уговорил сесть впереди.
Корреспондент три раза щёлкнул фотоаппаратом, и дней через десять ребята увидели и «Пионерской правде» свою фотографию. Шарик получился на ней просто замечательно! Одно ухо у него было приподнято, другое лежало, и смотрел он прямо на аппарат, словно хотел его проглотить. Под снимком было написано:
Ленинградские пионеры блокадной зимой сберегли своего друга, собаку Шарика. Вот они все вместе играют во дворе.
Фотография всем понравилась. Но Вовка, прочитав подпись, сказал:
— Ошибся товарищ фотокорреспондент. Я же ему толком объяснил, что Шарика мы взяли весной, а до этого он жил у профессора Фёдора Ивановича.
— Это ничего, — успокоила его Гали. — Зато профессор прочитает про Шарика в «Пионерской правде» и узнает, что он жив и здоров. А письмо твоё, может, ещё и не дошло.
Это было правильно, и Вовка обрадовался Галиной догадке.
Прошло ещё некоторое время, и вот как-то раз Галя и Вовка отправились с Шариком погулять. Они вели его на поводке и не спеша шагали по улице.
Навстречу им шла маленькая девочка со своей мамой. Она увидела Шарика и закричала:
— Ой мама! Смотри! Кто это идёт?
— Это собачка, — ответила мама.
— Собачка? Такая, как у меня в книжке? — спросила девочка.
— Похожа, но не совсем такая. Лучше. В книжке у тебя собачка нарисованная, а это живая, настоящая, — объяснила своей дочке мама.
Галя и Вовка ушли уже довольно далеко, а девочка всё стояла, всё глядела на Шарика и не могла наглядеться. И не удивительно: ведь она росла в осаждённом фашистами городе, где не было ни собак, ни кошек, ни голубей. Даже вороны все улетели. Даже воробьи не чирикали под крышами. Не было в Ленинграде воробьёв. И вдруг живой, настоящий пёс! Весёлая, добродушная дворняга Шарик! И шёрстка на нём лохматая, и уши торчком, и хвост бубликом! Ну как на него не заглядеться!
За крапивой
Мама сказала Вовке:
— Все едят зелёный борщ. Надо и нам приготовить.
— А где же мы возьмём щавель? — спросил Вовка.
— Зачем непременно щавель? Можно сварить из крапивы, — ответила мама. — Сходи с ребятами в Таврический сад, там молоденькой крапивы теперь целые поляны.
Утром Вовка со своими дружками отправился в Таврический сад.
До войны они в Таврический сад ходили часто и считали, что он близко, а теперь показалось далеко, пока добрались — устали. Валька пыхтел, как маленький паровозик, и Таня предложила:
— Давайте посидим, отдохнём.
Сели на скамейку и стали вспоминать, как было раньше. Вовка сказал:
— Вот тут были качели, а там карусель кружилась. Помните?
— Ещё бы, — обрадовался Серёжка. — Когда мы с папой сюда приходили, я по пять раз катался.
— По пять! — усмехнулась Кирюшка. — Я и по десять раз прокатилась бы. Под музыку и верхом на лошадке!..
— А мне папа мороженого покупал, и ситро мы пили вон в той будочке, — сказала Таня.
Неподалёку стоял маленький павильончик, пробитый снарядом.
— А почему теперь нету ситро? — спросил Валька.
— Чего захотел! — засмеялся Вовка. — Ты забыл, как зимой воды не было?
— У нас была вода, — сказал Валька. — Мама на санках привозила. А мороженого почему нету?
— Ох и чудак же ты, Валька, — вздохнула Галя. — Ужасный чудак. Мороженое из чего делают? Из молока. А где же ты видел молоко?
— Нигде не видел, — признался Валька. — А ты видела?
— Никто не видел, — скана ли Галя. — И хватит тебе, Валька, задавать глупые вопросы. Тебе уже пятый год идёт, пора поумнеть.
— Я поумнею, — пообещал покладистый Валька.
Таня иступилась за своего любимца:
— Ты чего, Галя, от него хочешь? Он же в войну растёт и ничего хорошего не видит. Откуда же ему так быстро умнеть?
— Зато про войну он всё знает, — заступился за Вальку Серёжка. — Все сводки слушает. А пролетит «ястребок», он его с «юнкерсом» никогда не спутает. И зенитки все по голосу узнаёт. Правда. Валька?
— Ага, — согласился Валька.
До войны в Таврическом саду было много цветов. Теперь цветов не сажали, но земля во многих местах была вскопана. Валька спросил:
— Таня, зачем землю вскопали?
— Огород будут садить, — объяснила Таня. — Редиску, лук, морковь, огурцы… Ты огурчики любишь?
Валька покачал головой. Огурцов он не видел два года.
Отдохнули и отправились дальше.
На одной лужайке земля была взрыта и покарёжена. Вовка сказал:
— Глядите, ведь это то самое место, где осенью фашистский самолёт грохнулся. Самолёт убрали, а место я всё равно узнал.
Крапиву нашли, как и ожидали, на берегу пруда.
— Ого, сколько! Да тут на тыщу борщей хватит, — обрадовался Серёжка и голой рукой схватился за зелёный стебелёк. — Ой! Ой! — завопил он. — Кусается!
— Никогда крапивы не рвал, — сказала Галя. — Её надо под самый корешок брать, а ещё лучше в перчатках.
Перчаток, конечно, ни у кого не было, — кто же носит перчатки в мае месяце? Рвали под корешок и маленько пообожглись, но сумки набили до отказа. Теперь зелёного борща хватит на несколько дней.