И все эти эксперты говорили вам, что Советы собирались отменить встречу в верхах из-за нашей реакции военными мерами?
По общему мнению, Советы должны были все отменить. В нашем внутреннем планировании в СНБ мы исходили из предположения о том, что встреча на высшем уровне будет отменена, и вопрос заключался в следующем: «Должны ли мы назначить дату новой встречи в верхах, возможно, месяцем позже, или же мы должны рассматривать ситуацию как конец усилий в этом году? Тем не менее, несмотря на эти оценки, Никсон продолжил шаги.
Через неделю после начала кризиса русский министр торговли посетил Вашингтон и попросил о встрече с президентом. Он не был на том уровне, на котором обычно допустима встреча с президентом, но мы устроили эту встречу, чтобы посмотреть, что скажет Кремль. К нашему удивлению, министр дал ясно понять, что Москва считает, что визит состоится, но это было после недели неопределенности. Это было огромное отступление в советской позиции.
Когда вы ответили на наступление Северного Вьетнама, вы предполагали, что, возможно, могли бы попасть в советский корабль в гавани Хайфона? Вы предвидели, что ситуация может обостриться?
Мы думали, что такое возможно, но не обязательно вероятно.
Думаю, справедливо будет сказать, что президент не хотел ехать в Москву, не отреагировав силовым порядком на наступление Ханоя, поскольку Москва была основным поставщиком оружия в Ханой.
Он не смог бы отправиться в поездку, если бы советское оружие победило американские войска в конце длительного периода переговоров, которые мы вели с Вьетнамом. Никсон совершенно ясно дал понять, что не потерпит победы Северного Вьетнама.
Это потребовало определенного мужества, потому что у нас было соглашение по ОСВ (Договору об ограничении стратегических вооружений) и всевозможные другие соглашения. Это должна была бы быть большая встреча на высшем уровне, и он был готов пожертвовать всем.
Вот именно. У него было соглашение по договору об ОСВ и множество других соглашений.
Каковы были ваши отношения с Никсоном на тот момент, когда он сказал: «Мы собираемся сделать это. Я готов рискнуть встречей в верхах. Я готов отказаться от этой советской встречи на высшем уровне, если бы это означало бросить Вьетнам на произвол судьбы»?
Я согласился с ним и поддержал его.
Вы согласились с ним, хотя весь бюрократический аппарат, все, как один, говорили: «Нет, нет, вы не можете подвергать опасности эту советскую встречу на высшем уровне».
Я согласился с резким ответом. Я не ожидал, что он отдаст приказ о блокаде, но подумал, что это очень хороший ход.
Из всех ваших разговоров я нахожу, что Никсон делал вещи, которые, возможно, были непопулярны в Соединенных Штатах в политическом плане.
Конечно.
И все же он был готов рискнуть. Он не пришел к вам и не сказал: «Генри, я должен беспокоиться о внутренних проблемах».
Нет. Никсон спросил: «Это в национальных интересах? И чего мы пытаемся достичь?» И у него был такой девиз: «Ты платишь ту же цену за то, чтобы сделать что-то наполовину, что и за то, чтобы сделать это полностью, так что тебе лучше делать дело полностью». Итак, как только Никсон был убежден в правильности направления курса, он обычно принимал самое радикальное решение, которое ему представлялось, или изобретал его.
Что произошло на московской встрече в верхах?
Произошел один эпизод, когда Брежнев «похитил» Никсона в Кремле и убедил его поехать на своей машине на дачу! А нас оставил в Кремле. В конце встречи в Кремле мы все должны были следовать за Брежневым в американском кортеже. Но когда мы выходили с совещания, Брежнев сказал Никсону: «Поехали вместе». И Никсон сделал то, что секретная служба считала немыслимым. Он сел в машину иностранного производства, без американской охраны, и они уехали. Я ехал в другой машине, так что я был в президентском кортеже. Но Уинстон, у которого были все документы, остался. Я до сих пор не знаю, как Уинстону удалось уговорить себя сесть в отдельную машину, в которой разрешили ехать на брежневскую дачу, насколько я могу судить, одному. И он появился на даче. Первым событием для Никсона была прогулка на лодке, которой управлял Брежнев, – жуткий опыт. Но к тому времени, как он вернулся, там уже был Уинстон со всеми справочными материалами. Секретная служба была так возмущена тем, что сделал Брежнев, что на даче они пригнали собственный автомобиль к входу на дачу так, что заблокировали дверь, и президент не мог уже вновь быть похищен.
Ну, саму встречу можно было бы отнести к серии деловых, а потом мы поднялись на второй этаж на ужин. Но еще до начала ужина каждый из трех советских лидеров сделал длинное заявление, в котором осудил Никсона за эскалацию напряженности во Вьетнаме и заявил о солидарности с вьетнамским народом. Никсон иногда что-то вставлял, очень кратко и очень твердо, но не вдаваясь в подробные опровержения. Потом, после того как они отбушевали часа три, встреча казалась бесконечной, они почувствовали, что выполнили свой советский долг.
Чтобы они могли отправить стенограмму в Ханой. Затем мы отправились ужинать наверх.
Затем разговор сразу же перешел на остальные вопросы, из которых в то время самым важным было соглашение по ОСВ. И тогда Брежнев предложил, чтобы мы с Громыко, руководствуясь духом этого события, немедленно начали переговоры. И вот нас отправили обратно в Москву на переговоры, хотя было около двух часов ночи. Затем мы начали переговоры, скажем, в три тридцать. Никсон и Брежнев легли спать.
Короче говоря, Брежнев объявил, что ввиду того удивительного духа, который существовал после трех часов дикости, мы сделаем прямо противоположное тому, что они подразумевали. Они подразумевали, что полностью поддерживают вьетнамцев. И вот в один волшебный момент они предложили: «Давайте поедим». И, принявшись за еду, они сказали: «Ну, давайте теперь перейдем к тому, что нужно сделать». И тогда Брежнев сказал: «Пусть Генри Киссинджер и Громыко отправляются прямо сейчас». Именно тогда мы и уехали. Я знаю, что солнце уже всходило, когда мы добрались до Кремля. По какой-то причине мы вернулись в Кремль, чтобы вести переговоры, и мы были там в течение еще двух часов. И после этого два почти полных дня переговоров.
Итак, подводя итог, вся встреча на высшем уровне прошла довольно успешно.
Она была очень успешной.
Вы знали, что она будет настолько успешной, насколько она была в действительности?
У нас была подготовлена большая повестка дня со всем тем, о чем мы договорились за год с русскими. Логично было подумать, что они захотят уравновесить то, что мы сделали в Китае, показав, что они являются более жизнедеятельным партнером. Таким было их отношение, когда началось наступление во Вьетнаме. Как только мы приняли решение о блокаде Вьетнама, то вопрос о встрече в верхах выглядел очень блекло. Затем, когда они предпочли проведение подготовки к встрече на высшем уровне, предполагалось, что они хотят достичь крупных соглашений. Но если вы посмотрите на последовательность событий на московской встрече на высшем уровне, то другие соглашения, а их было шесть или семь, были успешно завершены только после того, как случилась эта словесная атака. А потом у нас было еще одно заседание поздним вечером на завершение переговоров по договору об ОСВ оставшейся последней ночью.
Значение этого соглашения состояло в том, что оно стало первым ограничением наступательных вооружений, которое было согласовано в ходе переговоров. Это привело к интенсивной дискуссии в Соединенных Штатах, но фактическая ситуация состояла в том, что Советы до этих переговоров производили 250 ракет в год. Мы не добавляли ни одной ракеты в наш арсенал, потому что пришли к выводу, что у нас было достаточно оружия для достижения любой рациональной стратегической цели. Мы полагали, что ничего не добавим к нашему военному потенциалу существенным образом, просто умножая количество, и что было бы гораздо лучше сосредоточиться на повышении качества.
Таким образом, грубо говоря, смысл этого соглашения заключался в том, чтобы заморозить количество ядерных наступательных вооружений на уровнях, которых мы достигли на то время. Оно было сделано как пятилетнее временное соглашение на промежуточный срок, в течение которого можно договариваться о более сложном соглашении, охватывающем каждый вид ядерного оружия и учитывающем новые технологии. Но это был важный первый шаг к снижению международной напряженности.
Дополнительно было принято соглашение, которое было разработано как постоянное соглашение об ограничении противоракетной обороны. Нужно понимать, что для Никсона эти уступки в ограничении были почти полностью чисто теоретическими, так как не было возможности заставить конгресс увеличить количество. Давление со стороны конгресса было все в обратном направлении.
Кроме того, помимо космических, экономических и прочих соглашений, было отдельное соглашение, отражавшее убеждение администрации Никсона относительно принципов международного поведения. Этим заявлялись ограничения или сдерживающие элементы, которые страны должны соблюдать при использовании в своих интересах таких ситуаций, как свержение правительств и предотвращение агрессии. Допустим, многие из них были сугубо теоретическими, но у них было одно преимущество, состоящее в том, что в условиях кризиса мы могли бы взять одно из тех положений, если бы Советы нарушили его, и указали им на то, что они нарушают соглашение, заключенное между двумя президентами.
Так что встреча в верхах между Никсоном и Брежневым в 1972 году, проходившая в самый разгар вьетнамской войны, продемонстрировала одну из главных тем администрации Никсона. Даже хотя мы участвовали в войне во Вьетнаме и даже хотя страну раздирал вопрос о том, как эффективнее всего положить конец этой войне во Вьетнаме, мы увидели возможность переговоров по соглашениям о мире во всем мире. И б