Дом Мясникова строил московский архитектор, он был в два очень высоких этажа, имел, кроме жилых комнат и спален, просторный зал на втором этаже с наборным из дуба полом, лепным потолком и роскошной люстрой. Окна выходили на берег реки, из них открывался приятственный вид на Заволжье, речные острова и растекшуюся между ними Волгу. К приезду государыни весь дом чистили, мыли и скребли, и зал, ярко освещённый множеством свечей люстры и светильников на стенах, сиял, как сказочный дворец. В дом Мясникова съехались самые родовитые синбирские дворяне, и государыня, встречая гостей, милостливо улыбалась. Ни обеда, ни возлияний на куртаге не предполагалось, это было время общения избранной знати со своей повелительницей, и приглашение на него означало причастность к самому высшему кругу лиц и крайнюю близость к трону. Но сегодня был вечер, где главное внимание уделялось не потомкам Рюрика и Гедимина, а Мясниковым. В карты ни Иван Семёнович, ни Татьяна Борисовна не играли, и на сегодня ломбер был оставлен. Музыканты играли длинный польский или полонез, кавалеры и дамы дефилировали с ритмическими приседаниями по залу, а всё общество, глядя на танцующих, приосанивалось, видя себя таким прекрасным, таким знатным, таким пышным, таким учтивым.
Екатерина была великая мастерица вести всякого рода переговоры. «Я слышала, – сказала она Мясникову, которого не отпускала от себя ни на шаг, – у тебя много красного товара имеется, а у меня – добрые молодцы?» Ивана Семёновича окатило жаром, он сразу понял, о чём идёт речь, и не стушевался. «Товар имеется красный, да только по плечу ли он молодцам будет? Мы люди простые, наукам не обученные». – «Полно тебе, Иван Семёнович, – улыбнулась государыня. – Не след тебе прибедняться. Всё от твоего слова зависит». – «С превеликой благодарностью вручаю судьбу дочерей вам, ваше величество», – сказал Мясников и прижался губами к милостливо протянутой руке императрицы.
И начались свадьбы: и в Синбирске, и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Ирина вышла замуж за Павла Бекетова, родовитого дворянина и капитана гвардии, Дарья – за Александра Пашкова (в его память россиянам остался знаменитый «Пашков дом» в Москве), Аграфена – за Алексея Дурасова, построившего на деньги жены великолепную усадьбу, завзятого театрала, Екатерина – за Григория Козицкого, чей дворец в Москве был впоследствии перестроен в Елисеевский магазин. Мужья получили жён, каждую с таким сказочным приданым, которое иначе как кладом, зарытом на Синбирской горе, не назвать.
Глава третья
В столицу провинции, град Синбирск, Кротков въехал через два дня как покинул свою усадьбу. По грязному свияжскому взвозу коляска поднялась на Синбирскую гору, где находилась полуразвалившаяся крепость, к которой с разных концов сходились улицы, застроенные деревянными домами и глухими заборами. Кротков с любопытством поглядывал на необычное для небольшого города многолюдство, причина которому была ему известна: в Синбирск от разбойничьих ватаг, спасая свои жизни, сбежались из усадеб дворяне с жёнами и домочадцами. И самому Кроткову пришлось не далее как утром пережить потрясение, когда из Тагайского леса выскочили с десяток вооружённых вилами и дубьём мужиков и кинулись на перехват коляски, но верный Сысой не сплоховал и сумел пустить коней во всю прыть, а Кротков, на своё счастье, не выпал из коляски, когда она начала прыгать на ухабах. Потерей во время этой сумасшедшей скачки стала шапка, которая слетела с головы Кроткова. Он видел, как она, упав с его головы, покатилась под ноги здоровенному верзиле, который подхватил её и напялил на свою кудлатую и рыжую башку, а после с поносной руганью потряс над собой тяжёлой дубиной. Этот свирепый мужик так напугал Кроткова, что он не переставал вздрагивать и оглядываться, пока не въехал в Синбирск.
Здешнее многолюдство его успокаивало и развлекало, вокруг было немало прохожих и колясок, на которых отцы семейств, пользуясь хорошей погодой, вывезли прогуляться своих незамужних дочерей. То и дело мимо Кроткова проходили нижние чины гарнизонного батальона, и мужики здесь не поглядывали на бар исподлобья, а с готовностью скидывали с головы шапку и, прижав её к груди, склонялись перед господами в поклоне. И ещё одно диво-дивное узрел Кротков, когда выехал на главную улицу города: по тротуару шёл точно такой полицейский, каких он видел только в Петербурге и в Москве. Он велел Сысою его догнать и окликнул полицейского чина:
– Скажи, братец, где мне повернуть на Панскую улицу?
– За тем красным домом, – сказал полицейский. – Направо и будет Панская.
– Ты здешний будешь? – спросил Кротков. – Или проездом в городе? Ужели и в Синбирске заведена полиция?
– Как есть заведена, ваше благородие, – ответил полицейский. – Стоим на часах круглые сутки подле дверей правителя провинциальной канцелярии.
Варвара Парамоновна была тремя годами моложе своего двоюродного брата, но уже смотрелась настоящей дамой из высокого круга. Её муж Фёдор Иванович Головин имел полторы тысячи душ крестьян, и это позволяло ему жить по-барски широко и хлебосольно. Дом на Панской улице стоял на каменной подклети и имел два высоких этажа, рядом с ним находились: флигель для гостей, каретный сарай, конюшня и людская изба. В Синбирск Головины приезжали жить на всю зиму и привозили с собой многочисленную дворню: слуг, горничных, поваров, хлебопека, кондитера, кучеров и сторожа, который и распахнул ворота перед коляской нежданного гостя.
Хозяева были дома, приезд Кроткова их заметно обрадовал и слегка удивил своей неожиданностью, они полагали, что родственник пребывает в столице или отважно сражается с турками. Фёдор Иванович любезно осведомился о дороге и, услышав, что Кротков чуть не стал добычей разбойников, ничуть этому не удивился:
– Тебе ещё повезло, братец! Дня не проходит, чтобы где-нибудь не убили помещика – такая вот жизнь настала! Но хватит о грустном, слава богу, ты в Синбирске, а здесь мы в безопасности.
– Как там мой папенька? – спросила Варвара Парамоновна. – Я крепко за него боюсь, как бы мужики не отплатили за его доброту ужасным злодейством.
– Не далее как три дня назад был у меня с исправником. Он и насоветовал мне ехать в Синбирск.
Зная увертливость тестя, Фёдор Иванович был за него спокоен:
– Парамон Ильич знает, что ему делать: он держится близ воеводы, а у того под рукой всегда воинская сила.
Заметив, что гость утомлён дорогой и сейчас не расположен к разговорам, Головин проводил Кроткова во флигель, указал ему комнату и сказал, что к ужину у него будут гости, его бывшие сослуживцы по гвардейскому полку Иван Дмитриев и Михаил Карамзин.
– Мы вечера проводим по-старинному, без петербургских новшеств, – сообщил Фёдор Иванович. – За чаем и в дружеской беседе.
Оставшись один, Кротков, сняв сапоги, опробовал кровать и убедился, что постель на ней в меру мягка и удобна. Недолгого сна ему хватило на то, чтобы освежить голову, затем он поднялся, сполоснул под рукомойником лицо и стал готовиться к ужину. На исподнее он надел короткие штаны-кюлоты с чулками, затем рубашку, а поверх неё жилет, затем широкий кафтан. Башмаки слегка жали в пальцах, Степан положил под пятки войлочные подкладки, и ногам стало покойно.
Он глянул на себя в зеркало и остался доволен своим видом, что с ним стало случаться всё чаще, поскольку постылая солдатчина была позади, и в последнее время он забыл ругань сержантов, которые, распалившись, не знали словам удержу. Кротков за время жизни в своём родовом гнезде почувствовал себя барином. Пусть у Головина, Дмитриева, Карамзина в пять раз больше крепостных душ, чем у него, но ему судьба почти каждый день предоставляла знаки, что скоро он будет так неимоверно богат, как никто из этих спесивцев.
По настеленным доскам Кротков перешёл от флигеля к дому, поднялся на крыльцо и через прихожую вступил в большой и светлый зал, где застал всех в сборе: и гостей, и хозяев. Головин представил своего родственника Карамзину и Дмитриеву, а также человеку, в котором нельзя было не признать приказного выжигу по его вкрадчивым ухваткам и переменчивому взгляду: от искательного до надменного и пронзительно-огненного.
– Евграф Спиридонович Баженов, канцелярист синбирской канцелярии, племянник моего троюродного брата, – сказал Фёдор Иванович. – Мой поводырь в дебрях российского кривосудия.
– Изволишь шутить, дядюшка, – улыбчиво возразил Евграф. – У тебя тяжб нет.
– Ни у кого из нас нет тяжб, – проговорил Карамзин, – но скоро тут дворянство увязнет в межевых раздорах: есть задумка произвести генеральное межевание всех земель, и сие коснется каждого помещика, нужно будет доказывать законность своего владения землей.
– То-то пожива будет приказным, – ворчливо промолвил Дмитриев. – У меня, к примеру, есть ставленые грамоты от государей моим предкам, но как они писаны? Те знаки, которые в них указаны, давно без следа сгинули. Как ведь писали: «от Голого бугра до Горелого дуба…» Поди теперь отыщи этот горелый дуб! А бугры в сызранской степи сплошь голые. Добро, если сосед не с придурью, а то попадётся, как мой Бестужев, затаскает по судам, а спор-то о восьми десятинах!
Слуга подал Кроткову чашку чаю, весьма редкого и дорогого в те времена напитка, который только начинал входить в употребление у богатых людей. Редким и дорогим был и сахар, возлежавший горкой кусков желтоватого цвета в большой вазе. В Петербурге Степан успел распробовать не только очищенную водку, но и чай, и он ему пришёлся по вкусу.
– А что слышно, Евграф, о межевании в твоей канцелярии? – спросил Федор Иванович. – Или до вас вести доходят в последнюю очередь?
– Указов на этот счет к нам не поступало, – почтительно сказал Баженов. – Но буде что явится, то мимо меня не пройдет.
Дмитриев поглядывал на канцеляриста с явной усмешкой, он презирал крапивное семя, которое норовило стать выше родовитых дворян, получая классные чины и богатея от взяток.
– Наших приказных, начиная с шестьдесят осьмого года, беспокоит другое – как брать взятки ассигнациями? – проворчал он, откусывая кусочек сахара. – Учредили ассигнационный банк, а не подумали, что теперь себе же сделали неудобства.