– А мы сейчас у мужика узнаем про это, – сказал Долгополов, указывая на Сысоя, который спешил на выручку своему господину.
Викентий хотел задержать мужика на крыльце, но тот прорвался в сени и в зал втащил Долгополова на себе.
– Слава тебе, господи! – вскричал Сысой. – Какое счастье, что ты, барин, живой!
– Жив, да не совсем, – угрюмо сказал Кротков, уже догадавшись, что случилось с медными пятаками. – Напали на меня одни разбойники, затем нагрянули другие. Что же, теперь ждать третьих?
– Да ты и взаправду ожил, – сверкнул на Степана огнистым оком Баженов. – Шутить изволишь? Тогда, Долгополов, неси кандалы! Твой анпиратор скучает в каменной палатке, вот ты его и развеселишь. Что стоишь, Викентий, столбом, поторапливайся!
– Какие ещё кандалы! – уже по-настоящему ужаснулся Кротков. – Да подавись ты, Евграф, пугачёвским кладом! Да, был он у меня, а теперь нет! Скажи, Сысой, что Фирска уволок клад; может, мужику поверят, раз дворянское слово не имеет уже цены.
Баженов метнулся к Сысою и схватил его за грудки.
– Говори, навозный опарыш, куда подевалось сокровище?
– Так это… Фирска с друзяком на двух возах только что его увезли. Ты, барин, и сам, чай, это с крыльца видел, как было…
Баженов яростно скрипнул зубами и, оттолкнув Сысоя, устремился к двери, Долгополов от него не отстал, они выбежали на крыльцо и спохватились: их коляска стояла с другой стороны дома. Пришлось им через высохшие лопухи и крапиву обегать его кругом. Долгополов схватил лошадей под уздцы и, вздыбливая, повернул их к дороге, Евграф с разбегу завалился в коляску, и погоня помчалась по горячему следу похитителей пугачёвского клада.
Крестьянские лошадёнки, на которых Фирска и Мокей уходили от погони, поначалу бежали резво, но скоро стали задышливо прихрапывать, взмокли и, как их ни настёгивали, пошли шагом, роняя на мёрзлую землю мыльную пену.
– Погоди, Фирска! – крикнул со своего воза Мокей. – Так мы никуда не убежим. Золото надо прятать, пока его у нас не отняли.
– И куда же мы его зароем? – спросил, оглядываясь, Фирска. – Надо найти такое место, чтобы люди туда не хаживали.
– Ты у нас всему голова и заводчик, вот и думай. Да торопись! Те господа, что стояли на крыльце кротковского дома, уже за нами бегут.
– Тогда езжай за мной, – сказал Фирска и направил свою лошадь в сторону Чёрного леса.
Вначале им ехалось без помех, тропа была достаточно широкой, чтобы по ней проходил воз, но скоро лес загустел, телеги то одной оглоблей, то другой стали цепляться за ветки, пеньки и толстые корни накренивали их то на один бок, то на другой, тяжёлые бочки елозили по телеге и шатались, подталкивая друг дружку к самому краю.
– Фирска! – не выдержал Мокей. – Куда ты меня ведёшь?
– А ты здесь ни разу не бывал?
– Нет, а что тут?
– Сейчас узнаешь, – сказал Фирска и, взяв лошадь под уздцы, вывел её на поляну, где стоял обгорелый сруб, и неподалёку от него шелестел берестой берёзовый крест над свежей могилой. – Это то место, где жил кудесник Савка-бог, пока исправник Лысков на него с солдатами не наехал. Избу сжёг, а самого убил. А разве в твоих краях таких знахарей нет?
– Как нет, но всё больше не мужики, а старухи.
– Сюда сейчас люди не ходят, – пояснил Фирска. – Здесь и укроем клад, а после возьмём. Торопись, Мокей, если хочешь богатства!
Не меньше злодеев жаждал обрести сокровища и канцелярист Баженов. Он покрикивал на Долгополова, чтобы тот поторапливался, но возы разбойников как в воду канули. На дороге они встретили мужика, который шагал рядом с телегой, нагруженной сухими сучьями. Завидев господскую коляску, он остановил воз и, сняв шапку, низко поклонился.
– Не видел ли сейчас два воза с бочками? – грозно спросил Баженов.
– Не встречал, – промямлил мужик. – Не было никого.
– Разворачивай коляску, Викентий! – велел Баженов. – Поезжай не быстро и поглядывай на обочины, где-то они повернули в лес.
Страх потерять добычу обострил чувства преследователей. Первым следы от колёс увидел Долгополов. Канцелярист выскочил из коляски и склонился над ними, как гончий пёс, только что не обнюхивал.
– Это они, – поднял голову Баженов. – Здесь прошли два тяжёлых воза.
Скоро следы злодеев обнаружились и на сломанных ветках, ссадинами от телег на деревьях и ещё тёплым конским шевяком посреди колеи.
– Боюсь, мы их распугаем, – остановив коляску, сказал Долгополов. – Надо оставить коней здесь и догонять пешими. Так будет и скорее, и тише.
Стараясь не шуметь, они достигли поляны, на которой находился сгоревший сруб Савки-бога. Рядом с горелой избой стояли две телеги. Одна уже была порожняя, а с другой разбойники, натужась, снимали бочку с деньгами. Они были так заняты делом, что свою смерть увидели, когда она была уже рядом с ними. Баженов выхватил пистолет и нацелил его на Мокея. Фирска успел нырнуть за телегу и кинулся бежать, но Долгополов в несколько огромных прыжков его настиг и сгреб за шиворот. Разбойник схватился за нож, однако Викентий другой рукой уже взял его за штаны, поднял над собой и со всего размаха ударил головой о корявую и толстую осину.
– От кого узнал про сокровище? – грозно спросил Баженов.
– От Фирски, – вякнул Мокей.
Однако того расспрашивать было поздно, и Баженов убил разбойника точно так же, как пса возле крыльца кротковского дома, – выстрелом в ухо.
Долгополов подошёл к нему весёлый: он взял у Фирски за пазухой кошелёк с деньгами, заглянул в него – золотые.
– Ловко ты его свалил, – сказал он, пнув мёртвого Мокея. – А я привык голыми руками обходиться.
Баженов смотрел на него безумным взглядом. Он только что заглянул в бочку и понял, что они убили людей не за золото, а за медные пятаки. Долгополов от этой новости не сник, а даже развеселился.
– Стало быть, тебе эти деньги не нужны?
– Велика ли в них корысть! Тут всего чуть больше тысячи рублей! – вскипел канцелярист. – Разве это богатство?
– И этого хватит, чтобы умному человеку разжиться, – сказал, посмеиваясь, Долгополов.
– Хватит врать! – рассердился Баженов. – Забросай бочки хворостом и поторопимся к Кроткову.
– Мне этого хватит. А Кротков, верно, уже убежал из усадьбы. Он мне не показался дурнем.
– Ты что, Викентий, ополоумел? – затопал ногами Евграф. – Или ты супротив меня вздумал пойти?
– Утомил ты меня, Баженов, – процедил сквозь зубы Долгополов. – Уже два года, как моя жизнь стала смеху подобна. Я, природный вор, у сыщика на посылках.
– Не будь моей к тебе милости, ты бы под кнут пошёл и с рваными ноздрями гнил в демидовском руднике.
– А ты, канцелярист, здесь сгниёшь, – усмехнулся Долгополов.
Баженов дёрнулся, чтобы выхватить из-за пояса пистолет, но не успел: Долгополов уже крепко ухватился костлявыми пальцами за его горло и сломал хрящи.
– Теперь мы квиты!
Он пробыл на пожарище почти до сумерек, зарывал трупы, прятал бочки в ямах, заваливал их землёй, травой, сучьями. Трудился он не спеша и, закончив работу, выпряг лошадей и повёл их к коляске, которая была спрятана на полпути до проезжей дороги.
Ужас, изведанный Кротковым от нашествия на его дом разбойника Фирски и канцеляриста Баженова, не обезножил обладателя пугачёвского золота, а побудил его к поспешному бегству.
– Сысой! – вскричал он, едва только за Долгополовым захлопнулись двери. – Закладывай коляску! Не дай бог, если ещё кто-нибудь явится за кладом, я этого не переживу.
– Сколько же ещё нам бегать? – недовольно пробурчал Сысой. – Год уже пробегали, когда же всё это кончится?
– Не ворчи. Пока Пугачёва не казнят, нам отдыху не будет. Ты лучше глянь, не очень мне лицо разнесло, а то я носа не чувствую?
– Бывает и хуже, – сказал Сысой, оглядев барина. – Губы раздуло да синь под глазами. Заживёт, как на собаке. А что, ты, барин, меня опять за собой потащишь?
– Только до Курмыша, а там я на ямских поеду. А ты не стой. Не слышал, что я сказал?
Когда за мужиком затворилась дверь, Кротков повернулся к зеркалу, поразглядывал себя, надел кафтан и вышел в коридор. Возле кухни он нашёл старый черенок от лопаты и поспешил на крыльцо. Кротков не мог себе позволить покинуть усадьбу, не удостоверившись, что на его захоронку никто не покушался и клад цел. Оглядевшись и убедившись, что за ним никто не подглядывает, он юркнул в ретирадное место и стал нащупывать через дыру захороненные в потайной яме кули с богатством. Всё было цело, и Степан подивился сметливости Пугачёва, указавшего ему такое удобное место для клада.
«Я не могу ему желать худа, – подумал Кротков. – Но пока он жив, клада вынимать нельзя. Надо ждать его смерти, а казнят его только в Москве, чтобы вернее убедить народ в гибели самозванца».
Отправляться в дорогу без съестных припасов было бы безрассудством, и Кротков велел снарядить ему погребец, не забыв положить туда ветчину, варёную баранину, солёное сало и прочие питательные разности и, конечно, штоф очищенной, чтобы было чем делать примочки к синякам и ссадинам, от которых Степан надеялся освободиться ещё до приезда в Москву. Имевшуюся у него казну он решил не оставлять на произвол случая, и хотя она была немаленькая – более тридцати тысяч, Кротков её всю разместил: и на себе, и в походном сундуке. Он ещё не знал, на что ему могут понадобиться эти деньги, но, имея их, Степан чувствовал себя увереннее. Встреться ему на пути его петербургские гонители – немец Зигерс и карга Саввишна, он бы перед ними не дрогнул, а рассчитался лёгким движением руки, сыпанув им весь долг, да ещё и с процентами, ничуть не мелочась. Пусть знают кротковскую породу! А капитану Корсакову, который его больно обидел на выезде из Петербурга, Степан непременно бы сделал кукиш, пусть и в своём кармане. Он уже не нуждался в службе. Золото сделало его и на самом деле вольным русским дворянином. Он мог жить себе в усадьбе, а мог и поехать, куда заблагорассудится.
Но разнеживать себя сладкими мечтами времени не было, Сысой не поторапливался, и Степана вдруг обожгла догадка, что Баженов