Вскоре Ольга узнает пейзажи берлинского предместья – это же Карлсхорст. Видимо, сейчас здесь расположилась какая-то советская часть. Здесь ее заводят в какую-то большую комнату, на время оставляют наедине с вооруженным часовым. Проходят томительные минуты, неопределенность положения пугает, но Ольга гонит прочь все дурные мысли и мелко-мелко крестится. В этот момент в комнату как раз заходит небольшая группа офицеров. Один из них представляется: «Полковник СМЕРШа Шкурин». Он задает странные для Ольги вопросы, в который уже раз уточняет ее биографические данные… Затем все опять уходят. Часовой по-прежнему стоит у двери. Все происходящее ей кажется каким-то нереальным, позаимствованным сюжетом из мистического фильма Мурнау.
Поздним вечером Чехову вновь куда-то долго везут в сопровождении двух вооруженных солдат и малоразговорчивого офицера. Дорога оказалась неблизкой. Как позже выяснилось, они добирались в Познань. Из города ее перевозят куда-то на окраину. Здесь, на летном поле военного аэродрома, заставляют пройти в транспортный самолет и желают своим товарищам счастливого полета.
Куда она летит? Что ее ждет? Тюрьма? Лагерь? Расстрел? Ну, уж никак не сцена, понимает Ольга Константиновна. Полет длился долго, два-три часа, самолет жутко трясет. Вновь аэродром. В темноте Ольгу ведут к какому-то отдаленно знакомому своими очертаниями автомобилю. Тут Чехову принимают новые люди в армейской форме и вежливо приглашают Чехову в салон: «Пожалуйста, сюда».
Тут же «Хорьх» (конечно же, это «Хорьх», как она не могла сразу узнать эту марку?) срывается с места. Больше часа они в полном молчании сначала летели по шоссе, окруженному темным лесом, потом кружили по улицам большого города, пока не остановились у старого, сравнительно высокого дома, и сопровождающий офицер, который за время пути не произнес ни слова, говорит ей: «Нам сюда».
Поднявшись на второй этаж, вошли в квартиру. Встретившая их женщина предложила им располагаться в гостиной, а сама куда-то удалилась. Комната как комната: небольшой столик в углу, рядом две табуретки, на стенах фотографии. Посредине комнаты – овальный стол, уже побольше, окруженный стульями. Через несколько минут хозяйка появилась в комнате с подносом в руках:
– Чай, пожалуйста…
Кроме бледного чая, на столе появились тарталетки с салом и прожаренные сухарики. Затем офицеры откланялись, пожелав на прощанье: «Отдыхайте с дороги, Ольга Константиновна. Вера Ивановна позаботится о вас. До завтра».
Немногословная женщина проводила Ольгу в комнату, потом показала, где находятся туалет, душевая, две остальные комнаты и кухня. На кухне, как оказалось, остался один из встречавших Ольгу молодой человек. Он скромно назвался Виктором и на всякий случай объяснил свое присутствие: «Мало ли что понадобится…»
Ольге, в общем-то, все равно. Она лишь зябко передернула плечами. «Прохладно у нас, – жалуется Вера Ивановна, – ни угля, ни дров нет. Но обещали обеспечить». «Обязательно», – подтверждает Виктор.
Уже в «своей» комнате Ольга, вконец обессиленная и перелетом, и сумрачными, неясными предчувствиями, опустившись на кровать, чуть ли не до пола проваливается вместе с панцирной сеткой и мгновенно засыпает.
Утром Чехову будит все та же заботливая Вера Ивановна и на всякий случай предупреждает: «Чистое полотенце в ванной, на гвоздике. Завтрак на столе в кухне. Поторапливайтесь, Ольга Константиновна. Скоро у вас будут гости».
– Ольга Константиновна, я – начальник Главного управления контрразведки СМЕРШа, комиссар государственной безопасности Абакумов[36] Виктор Семенович. – Перед Чеховой стоял высокий, стройный мужчина в форме. – Как добрались, без проблем?
– Спасибо, Виктор Семенович, все в порядке, – обезоруживающе улыбнулась Чехова. – Кстати, а где я нахожусь? Полет был таким долгим…
– Как, а разве вам не сообщили? Странно… – фальшиво удивился Абакумов. – Вы в Москве, Ольга Константиновна, у себя на родине.
К такому повороту событий Чехова, в общем-то, была готова.
– Я вас слушаю, – произносит она безразличным тоном.
– Вообще-то, это я вас хотел послушать, фрау Ольга. – Абакумов тоже сменил интонацию и теперь без улыбки, в упор смотрит на женщину неподвижными глазами. – У нас к вам немало вопросов…
«Где вопросы, там допросы», – про себя каламбурит Ольга и обреченно говорит:
– Задавайте, пожалуйста. Я готова отвечать…
– Начнем с вашего отъезда в Германию, – предлагает Абакумов.
– О, это целая одиссея, – невесело откликается Ольга и тут же спрашивает: – Меня в чем-то подозревают?..
Комиссар неопределенно пожимает плечами и напоминает:
– Итак, вы подали прошение о необходимости выезда в Германию…
– Да.
Беседа продолжалась долго. Время от времени Виктор Семенович задавал ей уточняющие вопросы, что-то помечал в своем небольшом блокнотике. Часа через два или три Абакумов все-таки решил сделать перерыв: «Продолжим завтра, Ольга Константиновна. Отдыхайте. Если вам что-либо понадобится, мои люди все сделают. Просьба: не выходить на улицу и не пытаться связаться по телефону с родными, близкими или знакомыми. Договорились?» Ольга согласно кивает: «Конечно».
В соседней комнате остались офицеры Абакумова. Нет слов, они предупредительны, улыбчивы, вежливы. Вполне прилично говорят по-немецки, один из них даже по-французски. Они приносят, по просьбе «узницы золотой клетки», книги, свежие газеты, иногда деликатно предлагают сыграть с ними в шахматы. Лучше уж в фанты, как-то ответила им Ольга и впервые за последние дни улыбнулась…
В «Известиях» на последней полосе Ольга обнаружила театральный репертуар Москвы. Знакомые названия пьес, авторов… Горький, Островский, Чехов… А вот и совершенно неизвестные драматурги – Погодин, какой-то Корнейчук, некто с совсем уж диковинной фамилией – «Билль-Белоцерковский».
– А что, Художественный театр уже работает? – спрашивает она у своих стражников.
– Разумеется, Ольга Константиновна, – отвечает подтянутый, щеголеватый молодой человек, внешность которого, однако, несколько портят тонкие усики. – В начале войны театр со всеми артистами был в эвакуации, в Саратове. В 42-м, кажется, все вернулись, и с тех пор каждый вечер во МХАТе спектакли, зрителей полным-полно. Ваша тетушка, Ольга Леонардовна, – проявляет он свою осведомленность, – как всегда, на высоте…
– Дай-то Бог.
Днем в квартиру доставили вязанки дров и уголь в мешках. Потом занесли большой пакет с продуктами. Офицеры, отдав какие-то дополнительные инструкции хозяйке, на какое-то время отбыли. Потом они возвращаются, и все повторяется вновь: разговоры о том о сем, газеты, книги, шахматы… Ночное дежурство, по всей вероятности, возлагается на бдительную Веру Ивановну и Николая, сменившего Виктора.
После «трудов праведных» женщины чаевничают на кухне, а Николай деликатно удалился покурить на лестницу. За разговорами Ольга узнает, что муж Веры – боевой офицер, командир, был на фронте с первых дней войны. Но последние три месяца от него не было писем. А на днях ей пришло извещение, что ее Борис пропал без вести. Не «похоронка», конечно, но… Ольга пытается утешать: «Без вести – это же не означает, что он погиб…» Но Вера только всхлипывает и вскоре уходит к себе. Тихая, пришибленная жизнью женщина, да еще с двумя ребятишками на руках…
Утром все повторяется вновь. Вопросы, ответы, новые вопросы…
Поздним вечером Ольга наконец остается наедине с собой. Долгожданные, драгоценные минуты, приблизиться к которым она стремится с момента пробуждения, уже с той минуты, когда выходит в коридор, встречает Веру или ее ребят и говорит им: «Доброе утро».
И вот только сейчас она одна, и ей никто не задает никаких вопросов. Теперь вопросы задает она, сама себе. Что с ней происходит?..
Из-под диванного валика она извлекает заветный блокнот, в котором с первого дня завела дневник. Перечитывает последнюю запись: «С 1-го мая я нахожусь в запертой комнате. Для чего? Я кажусь игрушкой, которую нашли на дороге и подобрали, но никто не знает, что с ней делать. Играть нет времени, но бросать не хочется. Неутешителен вид из окна на фабрику с разбитыми стеклами. За что я страдаю?..»
Разумеется, Ольга вела свои записи вовсе не из сентиментальности. Она не была наивным человеком и прекрасно понимала, что ее дневничок рано или поздно непременно обнаружат стражники, и писала именно в расчете на то, что ее записи спровоцируют «хозяев» на то, чтобы они поскорее открыли карты ее судьбы…
Она не ошибалась. «Тайник» с первого дня был элементарно вычислен, соглядатаи ежедневно просматривали дневник, копировали записи и передавали по инстанциям. Однако на «провокации» Чеховой чекисты не поддавались. Да и какими они были провокациями? По окончании «московских каникул» актрисы генерал-майор Утехин, готовя рапорт начальству, умудрился извлечь лишь один «крамольный» фактик: «Будучи в Москве, Чехова вела дневник на немецком языке. Секретным изъятием и просмотром дневника было установлено, что в дневнике Чехова записывала свои впечатления от пребывания в Москве».
Через несколько дней «заточения» привычный распорядок претерпел изменения: вечером дежурные офицеры пригласили Ольгу на прогулку. Правда, не на пешеходную, а на «Виллисе» с зашторенными окнами. Выбравшись через некоторое время из машины, Ольга сразу обнаружила знакомый городской пейзаж: старая Лубянская площадь. Но на то, чтобы толком оглядеться, ей не дают ни минуты.
– Виктор Семенович ждет, – предупреждают Чехову офицеры и вежливо провожают к тяжелым дверям.
Абакумов, как всегда, корректный и собранный, пригласил присесть и вежливо поинтересовался:
– Как ваше самочувствие, Ольга Константиновна?
– Все хорошо, Виктор Семенович, спасибо.
– Чай, кофе, бутерброды?
– Спасибо. Ночью я, как правило, придерживаюсь строгой диеты.
– Ах да, конечно. Имеются ли у вас какие-либо просьбы, пожелания? В пределах разумного, конечно…