«Кто ж его посадит, он же памятник!», «Так это в Турции, там тепло», «Пасть порву, моргалы выколю, рога поотшибаю, всю жизнь на лекарства работать будешь», «Девушка. Чувиха. Да по-английски… гёрл. Йес, гёрл. Йес-йес, ОБХСС» — да тут через фразу было крылатое выражение, немедленно ушедшее в народ.
А после финальных титров на фоне Доцента, догоняющего Косого со Хмырём на заснеженной подмосковной дороге, на сцену (да, в широкоформатных кинотеатрах всегда перед экраном имела место сцена, я ещё удивлялся, зачем — видимо для таких вот экстренных случаев) откуда-то сбоку вышла дама в тяжёлом платье чуть ли не в пол, подвинула стойку микрофона (и это добро вдруг откуда-то взялось) и сказала хорошо поставленным голосом:
— Уважаемые зрители! Прошу не расходиться, сейчас у нас будет встреча с творческой группой создателей фильма, который вы только что посмотрели. Прошу вас, товарищи.
И она широким жестом пригласила на сцену товарищей — они из боковой двери вышли в количестве четырёх штук.
— Ну вот, дождалась, — сказал я Марине, показывая на Крамарова.
— Здорово, — возбуждённо ответила она, — а можно я ему твой букетик вручу?
— Конечно, букетик твой, делай с ним, что хочешь.
А эти четверо тем временем поднялись на сцену, где для них нарисовались четыре же потёртых кресла.
— Что Крамаров и Муратов, это понятно, — сказала мне тем временем Марина, — а ещё двое кто?
— Думаю, что режиссёр и композитор, но они сами сейчас представятся.
И точно, сначала к микрофону подошёл первый неизвестный, представился Александром Серым, режиссёром, и далее кратенько рассказал историю создания ленты. Ничего особенно интересного в его речи не было.
— А правда, что он сидел? — спросила меня на ухо Марина.
— Говорят, что да, — ответил я, — откуда бы у него такая тематика вдруг взыграла?
Далее так же буквально с десяток предложений сказал композитор Геннадий Гладков, низенький гражданин с козлиной бородой и в тяжёлых роговых очках, а потом передал микрофон Савелию, тут уж зал оживился.
— Это была лучшая роль в моей жизни, — так начал он своё выступление, — вы же все знаете, что до сих пор мне предлагали только второстепенные роли, а здесь она практически главная.
Говорил он совсем не тем придурочным тоном, который любил употреблять в своих ролях, гладко и интеллигентно. Далее он высказал комплименты всему съемочному коллективу, не забыв упомянуть Данелию, крестного отца картины. Рассказал пару смешных случаев со съёмок и предложил залу задавать вопросы, если они есть. Я немедленно поднял руку и получил благосклонный кивок от дамы-распорядительницы.
— Савелий Викторович, — я даже его отчество из памяти вытащил, — а как вы считаете, будет эта картина понятна зарубежным зрителям?
Крамаров ненадолго задумался, а потом ответил в том смысле, что темы тут подняты общечеловеческие, так что наверно поймут его и за границей. Сложности если и возникнут, то скорее всеготолько с переводом специфического сленга.
Далее последовал ещё с десяток однотипных вопросов о других артистах, участвовавших в фильме (в основном спрашивали про Леонова и Видова), местах съёмок и как они там ездили в цистерне с цементом. И тут распорядительница закруглила встречу — я толкнул в бок Марину, иди, мол, уже вручать свой букетик. И она сумела выбраться с нашего десятого ряда и передать букет Крамарову… тот поцеловал её в щёку, Марина зарделась и убежала назад.
— Я ревновать буду, — шутливо заметил я, — чего это тебя посторонние лица целуют?
— Кто тут посторонний? — заметила она, — Крамаров что ли? Да он свой в доску.
Если кто-то кое-где
Если кто-то кое-где
Артисты покинули сцену тем же путём, что и пришли — куда-то в боковую дверь, а зрители, шумя и толкаясь, стали выбираться на свет божий.
— А автограф я так и не взяла у него, — грустно заметила Марина.
— Ручка-то с бумагой у тебя есть? — на всякий случай уточнил я.
— А как же, — открыла она свою сумочку и показала мне и то, и другое, — я их всегда с собой ношу. Мало ли что.
— Тогда давай покараулим их выход, там может и получишь свой автограф.
— Давай, — обрадовалась она, — они наверно через служебный выход пойдут, надо его найти.
И мы, вместо того чтобы идти на остановку автобуса, завернули за угол здания кинотеатра. Он одним боком выходил на ограду стадиона «Динамо», а другим почти касался старенького двухэтажного дома прошлого века, потрёпанного и побитого временем. Служебный выход с тревожным фонариком наверху обнаружился именно здесь, в этом узком проходе.
— Ну чего, — посмотрел я на часы, — ждём пятнадцать минут и уходим. Дольше они вряд ли там задержатся.
Всего через пять минут эта дверца отворилась и из неё сначала вышла дама-распорядительница, внимательно осмотревшая прилегающую местность со всех сторон. Ничего подозрительного она, видимо, не обнаружила (не считать же подозрительными двух вполне добропорядочных граждан в лице меня и Марины) и сказала что-то внутрь. Оттуда показались все четверо выступавших во главе с Крамаровым, и они решительно зашагали в сторону, противоположную нашей.
— Догоняем? — вопросительно посмотрел я на Марину, а она кивнула в ответ.
Но догнать эту группу нам так и не было суждено, потому что навстречу им вылетел из-за угла маленький неприметный пацанчик в кепке козырьком назад, быстро сократил расстояние, а затем рывком вырвал портфель, который был в руке у режиссёра, и побежал в нашу сторону. Тут уж я прикидываться ветошью не стал, а отодвинул в сторонку Марину, откачнулся сам к стенке кинотеатра, а в проход выставил свою правую ногу. Пацанчик зацепился за неё и покатился кубарем, портфель у него выпал. Я подхватил портфель и приготовился к продолжению контакта с воришкой, но тот быстро вскочил на ноги, буркнул мне что-то типа «мы ещё увидимся, сука» и скрылся за поворотом.
Всё произошло настолько быстро, что никто ничего и понять не сумел, но артисты быстро пришли в себя, и режиссёр, как старший среди них, сказал:
— Это вы, значит, нас сейчас от преступника спасли, молодой человек? — обратился он ко мне.
— На моём месте так поступил бы каждый, — скромно отвечал я, вручая портфель хозяину.
— Как вас зовут-то? — спросил он.
— Антоном, а это Марина, — представил я подругу.
— Ну что, спасибо вам огромное, в этом портфеле все мои документы и деньги лежали, как мы сможем вас отблагодарить?
— Автограф дайте Марине и больше ничего не надо, — предложил я, толкнув её в бок.
Два раза ей повторять не пришлось, Марина быстро вытащила блокнот с ручкой, и в нём по очереди расписались все четверо, а Муратов даже и добавил «Антону и Марине», режиссёр же приписал свой московский телефон со словами «Обращайся, если что».
— Я тебя запомнил, — неожиданно выступил на первый план Крамаров, — ты спрашивал, пойдёт ли это кино за границей, да?
— Точно, — улыбнулся я, — это я был.
— А кем хоть вы работаете-то? — продолжил Савелий, глаз у него при этом почти не косил, как я невольно отметил.
— Я учителем в школе, а Марина в торговле.
— Какие у нас учителя пошли смелые, — поразился Муратов.
— Ну спасибо ещё раз, — потряс Крамаров нам с Мариной по очереди руку, — приятно было познакомиться.
И они ушли в противоположном направлении, видимо к машине, коя доставит их в гостиницу, а мы с Мариной побрели на Интернациональную улицу.
— Надо ж, приключение какое случилось, — затараторила она, — у меня в жизни ничего подобного никогда не было.
— Повесь автограф Крамарова в рамочку, — посоветовал ей я. — Да, а где ты живёшь-то?
— На Чонгарской, — ответила она, — в частном секторе.
— Недалеко от меня — я тебя провожу?
— Конечно-конечно… а букетик жалко всё-таки, не каждый день мне цветочки дарят.
— Не плачь, Марина, — весело ответил я, — будет у тебя новый букет, и не простой…
— А золотой, — закончила она за меня. — Вон наш автобус подъезжает.
Проводил я, коротко говоря, Марину до порога её избушки на куриных ножках, она чмокнула меня на прощание и на этом всё… жалко конечно, я рассчитывал на некое продолжение банкета, но ладно…
Подняться к себе домой мне удалось не сразу, возле подъезда меня отловил Половинкин, который весь в прыщах и зазвал на разговор.
— Пошли поговорим, конечно, — отвечал я, — почем не поговорить с приличным человеком.
И мы отошли в сторонку, к самому стадиону, где с гиканьем и молодецкими воплями гоняли мячик две дворовые команды.
— Класс игры невысокий, — сказал я, понаблюдав минутку за ходом игры, — никакой культуры паса, все сами за себя. Ну так что там у тебя, Валера?
— Проблема у меня Антон Палыч, — шмыгнул носом он.
— Сейчас у всех есть проблемы, давай конкретику уже.
— Я денег должен… много должен… не знаю, что дальше делать…
— Много это сколько? И кому? — задал я сразу два вопроса.
— Двадцать два рубля, — вторично шмыгнул Половинкин, — Быку должен.
— Это который Волобуев что ли? — уточнил я.
— Угу, — согласился он, — Волобуеву.
— В карты что ли проиграл?
— Не… забились мы по одной теме…
— А чего тогда такая неровная сумма? Обычно спорят на круглые, — спросил я.
— Так это проценты уже пошли, так-то червонец был. В день по два рубля теперь тикает. А если до конца недели не отдам, он меня обещал на перо поставить.
— Ну сказал бы родителям, выдали б они наверно тебе денег, чтоб родного сына спасти, — предложил я. — Почему ко мне-то с таким вопросом?
— Вы не знаете что ли моих родителей? — с недоумением посмотрел на меня Валера, — папаша пьёт без передыху, мать давно на всё рукой махнула, в доме обычно ни копейки. Откуда они двадцать два рубля возьмут, для них и трёшница огромные деньги.
— А чего, он серьёзно тебя зарезать пообещал? — задал я наводящий вопрос.
— Ну до смерти-то наверно нет, — подумав, ответил Половинкин, — но инвалидом вполне сможет сделать.