У Ирины с детства проявлялось иногда это опасное свойство: вдруг поддаться чарам воображения, полностью подчиниться минутному вымыслу и какой-то миг жить по законам мира, существующего только в ее мозгу. Вот и сейчас…
«Старухи и дед Никиша не в счет, – подумала она на полном серьезе, – да, значит, нам с Маришкой придется отдуваться. Мы двое, а парней четверо. Она, конечно, вцепится в Сергея и, судя по всему, в Петра. А мне достанутся Павел с Виталей?»
И в то же мгновение все вскипело в душе, яростно взбунтовалось против этой фантастической, но реально-жуткой перспективы, этой роли праматери нового человечества от двух навязанных судьбою праотцев…
Нет, ну что за чушь лезет в голову, что за бредятина такая!
Ирина резко открыла глаза и села. Может, она просто спятила от переутомления?
– А, проснулась, – буркнула Маришка, вкусно жуя белую разварную картофелину и запивая ее молоком. – Присаживайся, поешь. А вы, дедушка Никифор Иваныч, почему ничего не кушаете? Давайте я вам картошечку облуплю.
– Спаси бог, только не в обычае у нас Антиев хлеб, чертовы яблоки[8], есть, – выставил старик сухую, пергаментную ладонь. – Я уж лучше оржанухи, как прадеды. – Он взял со скатерти пышную скибку, густо посыпал солью и начал медленно жевать.
– Ну, тогда ты поешь, Ир. – Маришка протянула ей картофелину, налила в стакан молока. – Давай, ты же без завтрака бегаешь.
Голос ее, против обыкновения, звучал миролюбиво, даже сочувственно. Да и остальные поглядывали на Ирину как-то особенно – жалостливо, что ли? С чего бы это?
Она взялась за стакан, начала медленно, с невероятным наслаждением пить молоко, воскресая от этого ощущения прохлады в горле, – и вдруг до нее дошло.
Павел! Здесь нет Павла. И Витали нет. Они еще не вернулись. А поскольку они оба оказывали, мягко говоря, весьма недвусмысленные знаки внимания Ирине, все вокруг считают, что она должна сейчас ужасно переживать.
Ирина опустила голову, пытаясь понять, что чувствует.
Ничего. Только непреходящую усталость и страх, за последние дни настолько глубоко въевшийся во все ее существо, что он стал как бы второй натурой. Именно поэтому она не так уж испугалась пожара. Это был просто довесок, не более. Довесок к прошлому.
– Сколько времени прошло? – спросила, исподлобья взглянув на Маришку.
– Ровно час с четвертью.
– Ну так это еще ничего, – взбодрилась Ирина. – Туда полчаса, да обратно, да там искать…
– Это мы все вместе полчаса добирались, – возразила Маришка, деликатно не став уточнять, кто именно замедлял скорость общего передвижения. – А ребята за двадцать, даже за пятнадцать минут могли добежать. Обратно, конечно, дольше, потому что с грузом…
– Да какой это груз – по пятнадцать «лимонок» на брата? – с досадой прервал Петр. – Они уже давно должны быть здесь, если только…
Он не договорил, да в том и надобности не было: и без слов понятно, что скит могло уже накрыть огнем.
– Вряд ли, – покачал головой Сергей. – Ветер совершенно утих. Уже почти полтора часа даже листочек не шелохнет. Может, в лесу заблудились?
– Ходить в лесу – видеть смерть на носу: либо деревом убьет, либо медведь задерет, – пробормотал вдруг дед Никиша, но эта жутковатая сентенция была отнесена всеми за счет старческого бреда, лишь Сергей, по долгу фольклориста, заинтересованно блеснул глазами.
– Да какие тут медведи! – махнула рукой Маришка. – Они все глубже в чаще, севернее.
– А почему ж? – спокойно возразил старик. – Снялись с мест, бегут от огня куда ни попадя. Еще странно, что мы ни одного до сей поры не видели.
– Э-э!.. – раздался вдруг всполошенный вскрик, и баба Ксеня вскочила, бестолково размахивая подхваченной с земли веткой: – Эй ты, буйло! Куда прешь?! А ну, повороти!
Буйло, а иначе говоря, огромный лось, вдруг вымахнувший из дыма и огромными скачками помчавшийся прямиком по картофельным посадкам, чудилось, услышал ее призыв. Заплелся голенастыми ногами, на миг оборотил назад могучую голову в короне разлапистых рогов, обиженно дернул замшевой верхней губой – и поворотил на тропиночку меж огородами. Тряской рысцой устремился к улице, перемахнул ее в два прыжка – и скрылся из виду за забором на противоположной стороне.
– Ласточка твоя заперта? – спросила баба Ольга, убирая под косынку свои непослушные седые кудряшки. – А то, не ровен час, принесет потом в подоле сохатого теленочка.
– Ну нет, сейчас им не до любострастия, – устало усмехнулась баба Ксеня. – Дело на жизнь и смерть стало, надо ноги поскорее уносить, а покохаться и потом успеется.
– Может, это тот самый лось, из-за которого погиб Змей? – испуганно спросила Ирина.
– Может быть, – кивнул Петр. – Или им был один из тех пяти, которые мимо нас маханули, пока ты спала.
– Лисы бежали, – с торжеством сказала Маришка. – Видела б ты! Стая лисиц, представляешь? А потом зайцы – ну десяток, не меньше, правда, Сережа?
– Не меньше. Такое впечатление было, что здешний леший их в карты продул лешему заболотному и перегонял туда свой проигрыш.
Ирина покосилась на него. Или в самом деле фольклорист? Ну какой нормальный человек в наше время знает, что лешие иногда играют меж собой в карты и проигравший гонит выигравшему из своего леса всю живность?
Маришка вдруг зашлась смехом, и Ирина, как ни крепилась, тоже захихикала.
Смешно, конечно! Сидеть, можно сказать, на краю гибели, едва живыми от усталости, и говорить о леших – здешнем и заболотном!
– А может, их отрезало огнем? – внезапно посерьезнела Маришка. – Тогда не выйти.
– Нет, вряд ли, – покачал головой Петр. – Ветер-то стих, сами видите. Дымом все заволокло, это точно, а огонь… все-таки не торф горит, а сосняк. – Он покосился на Ирину, и та поняла, что Петр говорит именно для нее, только ее утешая. – Для сосняка ветер нужен. А вот торф – он горит исподтишка, подлее. Один раз работали мы на торфяниках. Вроде бы ничего, кроме дыма, – и вдруг полыхнуло прямо под ногами, откуда ни возьмись. Мы в машину, а вслед запылала под колесами торфяная крошка да ветер рванул пыль, которая мигом вспыхнула. На торфе огонь перекидывается невидимкой, под пнями и корнями, по плотной торфяной массе, и неизвестно, где он появится в следующее мгновение. Чуть зазевался – и земля горит под ногами. А в огне, как известно, брода нет.
Ирина зябко обхватила себя за плечи. Ну и валенок этот Петр! Утешил, нечего сказать!
– Вообще, все это очень странно, – задумчиво произнес Сергей, и Ирина почувствовала на себе его взгляд.
Ее тут же бросило в жар: что, что кажется ему странным? Как она сидит, сгорбившись, тщетно пытаясь выжать из себя хоть слезинку – и не в силах сделать этого? Наверное, считает ее бесчувственной куклой? Но что он может знать о ней, что может понимать?!
– Странно, что еще вчера и даже ночью мы не ощущали никаких признаков пожара. Слегка запахло дымком только за полночь. И вдруг нанесло тако-ое… Я, конечно, по сравнению с тобой, Петр, в пожарах абсолютный нуль, однако прекрасно помню, что это такое, когда вокруг горят леса. Мне тоже приходилось бывать на Дальнем Востоке. Э-э… в фольклорной экспедиции. Как-то раз мы прочно застряли в одном селе, потому что начались лесные пожары. Был момент, даже думал, не выберемся! Тогда горело из-за суши, из-за молний…
– Из-за молний? – перебил Петр. – Это дикие пожары! Мы как-то в Забайкалье работали по молниям. Идет грозовой фронт, а следом мы летим на своем самолете. Только куда молния ударит – сразу пожар. Ну а мы тут как тут!
– Вроде бы никаких молний в непосредственной близости от нас вчера не ударяло, разве нет? – спросил Сергей, внимательно посматривая на каждого, как бы спрашивая взглядом: может, кто-то все же видел случайно молнию, да утаил этот решающий факт?
– Ты что хочешь сказать? – насторожился Петр.
– Да ты и сам понимаешь, что я хочу сказать. Не мог, ну не мог пожар с севера так быстро к нам перелететь! Даже при самом сильном ветре.
– Думаешь, поджог?
– Вроде того.
– Гос-по-ди… – Маришка беспомощно оглянулась на старух. – Но кто?
– Грибники, туристы, да какая разница? – дернул Сергей плечом.
– Нет, разница как раз очень большая, – встрепенулся Петр. – Это ведь подсудное дело. Знаете, например, как в Японии казнили в Средние века поджигателей? Поджог леса там всегда считался одним из самых тяжких преступлений. Виновного раздевали донага и привязывали к столбу на окраине города. Обкладывали по кругу дровами на некотором расстоянии и поджигали их. Преступник, медленно задыхаясь, умирал мучительной смертью. После этого угли разбрасывали, а на столб прибивали табличку с именем злодея и описанием его преступления. Тело так и висело, пока его не расклевывали птицы. Вот это метод устрашения! Я бы очень хотел, чтобы нам попался тот, кто устроил всю эту катавасию. Своими руками закоптил бы его на корм воронам!
– Это из области фантастики, – усмехнулся Сергей. – Он небось давно отсюда пятки смазал, сделав свое черное дело. И нам никогда не узнать, произошло это по недосмотру, случайно, или умышленно.
– Христос с тобой! – быстро перекрестилась баба Ксеня. – Это каким же нелюдем надо быть, чтобы умышленно… даже думать об этом не хочется!
– Мне тоже не хочется, – горячо сказал Петр. – К тому же пожар – это ведь такой зверюга… непредсказуемый! Ты уже прыгал в огонь раз пятьдесят, убивал его, бывало, отжигался и выживал, когда вокруг стонала тайга в огне, думаешь, что знаешь о нем все, а он вдруг преподнесет тебе такой финт… Может, помните, был такой давний случай? В Баку или в Тбилиси была семья дрессировщиков, кажется, Берберовых, которые взяли к себе домой льва. Про них вроде бы даже фильм снимали, такая шумиха вокруг этого дела была. Этот лев там с ними чуть ли не из одной тарелки ел. А потом взял да и загрыз всех своих хозяев. Просто так. Потому что дикий. Потому что – стихия! Вот и огонь – такая же стихия. Его поступки можно только предполагать. Но ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Ни в чем и никогда.