Ночью видел я сон,
и было то наважденье.
Не могу рассказать,
что именно мне приснилось.
Помню лишь, что во сне
узрел всю Истину мира,
А проснувшись, гадал:
быть может, сон еще длится?..
Об одном мои думы —
о юности незабвенной.
Я в пустующем храме
сижу и читаю книгу.
Иногда подливаю
немного масла в светильник
И не слишком печалюсь
о том, что ночь будет долгой.
Я по узкой тропе
к подножью горы добрался,
Где на кладбище старом
могильных камней без счета.
Окружают погост
вековые дубы да сосны.
День подходит к концу,
налетает вечерний ветер.
Имена на камнях
давно уж поблекли, стерлись.
Даже родичам невдомек,
кто тут похоронен.
Подступают слезы к глазам.
Слова бессильны.
Опираясь на посох,
шагаю обратно к дому…
Минуло двадцать лет.
Я вернулся в края родные.
Ни родных, ни друзей —
кто умер, а кто уехал.
В храме колокол бьет.
К рассвету в смятенье думы.
Пусто, темно вокруг —
ни огонька, ни тени…
Вешней ночью не спится —
гуляю около дома.
Кроны сосен и кедров
белеют клочьями снега.
Ярко сияет месяц
над дальней темной вершиной.
Сколько рек, сколько гор
сейчас, мой друг, между нами!
Сколько дум! Сколько чувств!
Всего не выразить кистью.
Небосвод надо мной, а внизу —
вокруг только горы.
Трапеза – жидкий чай
да отвар из протертой сои.
Целый год не встречал
умудренного высшим знаньем —
Лишь крестьяне порой
за хворостом в лес приходят.
Долго я по тропам бродил и вышел к храму.
За вершины западных гор садится солнце.
Листья ивы устлали двор и палисадник.
Стебли лотосов на пруду в воде студеной.
Надо мной каштаны, хурма с ветвей свисают.
Близ бамбукового плетня сверчка напевы.
А вокруг в закатных лучах дубы да сосны.
Так, обличье переменив, уходит лето.
Кто отринул желанья,
тот всем на свете доволен.
Кто взыскует богатства,
повсюду встретит препоны.
Трав, кореньев достанет,
чтоб утолить наш голод.
Право, рубища хватит,
чтоб прикрыть наше тело.
Я брожу одиноко:
то оленя встречаю,
То пою во весь голос
с детворой деревенской.
Слух очистит от скверны
рокот потока в скалах.
Сердцу несет отраду
шум сосен на кручах горных.
Одинокий ночлег.
То дождь, то снова затишье.
Догорает свеча.
Одолевает дремота.
Вот опять за стеной
стучат размеренно капли,
И чернеет в углу
сучковатый дорожный посох.
Не согреет очаг —
для гостей угля не осталось.
Что ж, за книгу возьмусь —
согрею себя стихами.
Этой ночью стихи
проникают в самое сердце,
Да смогу ли себе
объяснить наутро такое?..
Право, кому я нужен
в этой суетной жизни?
Обитаю в лачуге
подле вершины горной,
А тропа зарастает
лебедой да бурьяном.
На плетне одиноко
маячит тыква-горлянка.
Слышатся за рекою
топоры дровосеков.
Я любуюсь рассветом
с жесткого изголовья,
Птичьим трелям внимаю,
в них находя отраду.
Вот и этот год окончится скоро.
Небеса послали холодную зиму.
Склон горы весь устлан палой листвою.
Нет и тени путников на тропинке.
В очаге догорают листья и хворост.
Долгой ночью дождик стучит по крыше.
Сквозь дремоту я вспоминаю былое,
но дурные сны затмевают память…
Заболел и лежу в своей лачуге —
никто не придет проведать.
На стене висит потертая плошка —
давно не просил подаянья.
В палисаднике под окном завяли,
облетели глицинии грозди.
Лишь недужные сны мои всё витают
над горами и над полями,
А душой я вновь и вновь возвращаюсь
в ту соседнюю деревушку,
Где давно меня играть поджидает
детворы веселая стайка.
Посох мой пережил, видать,
немало прежних владельцев.
Лакировка сошла, а под ней —
прочнейшая древесина.
Этим посохом глубину
измерял я на переправах.
Он со мной повсюду делил
опасности и невзгоды,
А теперь у восточной стены
давно уж стоит без дела —
Год за годом время течет,
уходит время…
Солнце заходит, и шум в лесу затихает.
Я притворяю калитку в мой палисадник.
Где-то сверчки заводят напев вечерний.
Краски травы и листвы постепенно блекнут.
Я зажигаю палочку благовоний.
Ночью осенней сижу в дза-дзэн, в созерцанье.
Коли озябну, наброшу еще накидку.
Истина Дзэн сокрыта в вечном раденье.
Время летит, а мы и не замечаем…
Дряхлая плоть моя
уже ни на что не годна.
Много весен в скиту
встречал я пору цветенья.
Вот и в этом году,
коль доживу, весною
Вновь проведать тебя
приду, приду непременно —
И услышишь тогда,
как стучит в калитку мой посох.
Нынче вор украл у меня
тюфяк и подстилку дзафу[94].
Что ему убогий мой дом,
где двери всегда открыты?
На исходе ночь – я во тьме
сижу один у окошка.
Редкий дождь тихонько стучит
по листьям бамбука в роще.
В это зимнее утро
я оказался в храме.
То ли в цвету деревья,
то ли покрыты снегом.
С детворой деревенской
развлекаюсь беспечно —
И с оравой мальчишек
рьяно в снежки играю.
В этот зимний день я один.
Было ясно, да помрачнело.
Собирался пойти гулять,
да, вишь, не собрался.
Старый друг заглянул —
принес вина и закуски.
Вот и славно! А я
достану тушь и бумагу.
Свиток с сутрой порой
из рук моих выпадает.
Голова клонится на грудь
в забытьи дремотном.
На подстилке сижу
перед книгою патриарха[95].
То вблизи, то вдали
беспрерывно поют лягушки.
За бамбуковой шторкой
свеча – колышется пламя.
Одинокий приют —
всего-то на три циновки[96].
Постаревшее, ветхое,
жалкое мое тело.
Я в лачуге своей
встречаю долгую зиму,
И мученья мои
не описать словами.
Ночью холод терплю,
питаюсь кашицей жидкой.
До прихода весны
недели и дни считаю.
Побираться хожу —
без суточной мерки риса
До весны не дожить,
а добыть ее ох как трудно!
Что тут думать-гадать!
Как видно, конец приходит.
Вот сижу и пишу
об этом стихотворенье.
Как закончу писать,
отправлю старому другу…
Этот год, увы,
не похож на годы былые.
Все как будто бы то же,
да только уже иное.
Нет уж старых друзей —
куда они подевались?!
И от новых друзей
все реже приходят вести.
В эту пору, когда
опадает листва с деревьев,
В эту пору, когда
так угрюмы горы и воды