вечная тревога.
На зиму и дуб могучий
с листвой расстается —
милый больше не вернется,
больше не вернется…
Хвоя с сосен облетает.
Вечер наступает.
В полутьме за дымкой скрылся
склон горы Мацути[112].
Будто в иней превратился
на ветру осеннем
над дорогою Хигата
крик утиной стаи.
За холмом Эмон ударил
колокол в часовне.
Ясная луна восходит
в небе над полями.
Разум от тоски мутится.
Как слезам не литься!
В зарослях поблекших хаги
злобный вихрь ярится,
буйствует в хмельном задоре,
клены оголяет,
то утихнет, то взметнется —
покоя не знает.
В рукавах озябли руки,
промокают ноги.
Я с фонариком зажженным
бреду по дороге.
Мне места эти знакомы.
Все-то здесь я знаю.
Песенку о бедной дзёро
тихо напеваю:
«Хороши порой осенней
пурпурные склоны,
где сквозь дымку на закате
проступают клены.
Радуга мостом прозрачным
тянется за горы,
и спешит к мосту добраться
молодая дзёро».
Поздние побеги риса
полегли под градом.
Сотрясают ураганы
мыс Касивадзаки…
Долго ль тешиться сравненьем
цветов запоздалых?
Долго ли с Восточным краем[113]
сравнивать столицу?
Я в скитаньях бесконечных
до смерти устала.
Ах, куда бы мне прибиться,
где остановиться?
Та, что украшеньем Тика[114]
столько лет считалась,
ныне странствует по свету
перекати-полем,
позабыта, одинока, —
как судьба жестока!
Вот бреду неверным шагом
к придорожной чайной.
«Эй, ворота отворите,
странницу впустите!
На минутку подойдите,
в оконце взгляните!..»
Прибежал на зов хозяин,
халат поправляет.
Видит, что явилась дзёро —
сразу уговоры…
С ним ли на ночлег остаться,
с жизнью ли расстаться?
Может, лучше заколоться,
чем ему отдаться?
Ах, не знаю, то ль заплакать,
то ли рассмеяться…
Плоть не вечна в этом мире.
Наша жизнь – роса.
Без следа в земле истлеет
пышная краса.
Ту, что прелестью пленяла,
услаждала взор,
обратит во прах бездушный
рока приговор.
Кости, брошенные в поле,
ливнем окропит,
выбелит студеным ветром,
зноем опалит…
Мы к горнилу преисподней
вместе побредем
под осенним хмурым небом,
под косым дождем.
Не роса порой вечерней
увлажняет путь —
грешных слез поток струится,
стон стесняет грудь.
Знаменье нам предвещает
муки в двух мирах[116]:
боль, обиды, холод, голод,
нищету и страх.
Суждено все сферы ада[117]
нам пройти с тобой —
стала нам любви отрада
смертною тропой…
Ты прохлады захотел —
Ветерок прошелестел
И на наше изголовье
Свежестью дохнул.
В спальне, где забылись мы
Под покровом летней тьмы,
Ветерок повеял нежный,
Свежестью дохнул.
Ах, как долго длится ночь!
Злой тоски не превозмочь.
Плачет, плачет надо мною
Горная кукушка.
В изголовье рукава
Просушила я едва —
Больше слезы лить не станем,
Горная кукушка!
Вот и колокол рассветный
Говорит: «Пора!»
Все равно не будет завтра
Лучше, чем вчера.
Так учил великий Будда:
Жизнь – всего лишь сон.
Прозвучал удар последний,
А первый – был ли он?..
Пусть в ином перерожденье
Буду я иной,
А сейчас любовь земная
Властна надо мной.
Что мне проку от учений,
Данных на века,
Если жизнь моя – росинка
В чашечке вьюнка!..
И в счастливые минуты
Мне покоя нет.
Вместе горше почему-то
Ожидать рассвет.
Вот в полях запели птицы.
Манит зелень трав.
Жемчуг на шелку искрится,
Увлажнив рукав.
Пусть на твой вопрос ответом
Будет: «Блеск росы!»[118] —
Так и жизни в мире этом
Сочтены часы.
В водах Тацуты кружится
Палая листва.
Вспоминаю милых лица,
Нежные слова.
Предрассветною луною
Берег озарен.
Над излучиной речною
Рдеет старый клен.
Много ль проку в укоризне,
Если все равно
От любви к любви по жизни
Плыть мне суждено…
А луна всю ночь светила
Сквозь покров тумана…
Все, что между нами было,
Было так нежданно.
Аромат душистой сливы
С ветром долетает.
Сон об участи счастливой
До зари растает.
На плече твоем вздремну я
Вместо изголовья —
Пусть хулит любовь земную
Черное злословье!
В мире бренном ты живешь.
Пей-гуляй в гостях!
Завтра вспомнишь и вздохнешь
О минувших днях.
Разве кто-то на века
Жизнью овладел?
Вроде смертного пока
Ждет иной удел…
Я потешиться не прочь —
Заходи любой!
Всю сегодняшнюю ночь
Проведу с тобой.
Ничего, что допоздна
Ждет тебя жена, —
Пей вино, пока в бутыли
Не увидишь дна!
В бренном мире мы живем,
В мире суеты.
В меру курим, много пьем,
Нюхаем цветы.
В жизни все возьмем сполна,
Чтоб в урочный час
Закатиться, как луна…
И не станет нас.
Жизнь – всего лишь наважденье,
Но ведь хороша!..
Станет плоть бесплотной тенью,
Отлетит душа.
Наслаждайся же покуда,
Балуй естество:
Пей да пой, да веруй в чудо —
Больше ничего!
В предрассветный час унылый
Вижу я во сне,
Как, целуя, шепчет милый
Обещанья мне.
Ах, проснуться – окунуться
В горести опять.
О превратном, невозвратном
Слезы проливать!..
Барабанит дождь вечерний
В дверь и в окна дома.
Капель шум глухой и мерный,
Легкая истома…
Как печально где-то в соснах
Ветер напевает —
Будто об ушедших веснах
Мне напоминает.
Сведения об авторах
МАЦУО БАСЁ (1644–1694). Басё (настоящие имена, которые он последовательно носил, – Дзинитиро, Синитиро и Тюэмон) родился в городке Уэно, в провинции Ига, в семье небогатого служилого самурая. В девятилетнем возрасте он стал пажом при дворе Тодо Ёситада, сына властителя замка Уэно, и пробыл в этой должности до двадцати двух лет. Вместе с юным князем он усердно овладевал классической японской и китайской литературой, изучал основы сложения хайку. После безвременной смерти сюзерена Басё оставил службу. К этому времени относится его единственный предполагаемый роман с женщиной по имени Дзютэй, от которого, возможно, были и дети.
Из Ига Басё перебрался в Киото, где продолжил изучение хайку, а затем в Эдо, где основал собственную школу, взяв псевдоним Тосэй. Первую антологию собственных трехстиший и произведений своих учеников Басё опубликовал, когда ему было тридцать шесть лет. В Эдо он поселился в квартале Фукагава, где один из учеников, Сампу, построил для него хижину. Свое жилище поэт назвал Басё-ан (Банановая обитель) и в этой связи принял новый псевдоним – Басё. Период жизни в Фукагава отмечен появлением новой индивидуальной тональности в его творчестве, которая впоследствии получила название «стиля Басё» (сёфу). Именно тогда поэт приступает к углубленному изучению Дзэн-буддизма, зачитывается лирикой Ли Бо, Ду Фу, Ду Му и Ван Вэя. В те же годы он формулирует принципиально новые положения поэтики хайку: саби, ваби, сибуми, каруми, сиори, хосоми и др.
Последние десять лет жизни Басё провел большей частью в странствиях. Пешком он обошел всю центральную и северо-восточную часть основного японского острова Хонсю, повсюду осматривая достопримечательности, знакомясь с людьми, принимая участие в поэтических вечерах. Дневники путешествий, написанные Басё, представляют собой сочетание великолепной, отточенной прозы с высокой поэзией. Многие из ныне знаменитых трехстиший Басё впервые увидели свет в его дневниках «Записки странника в полях» («Нодзараси кико»), «Записки о путешествии в Касима» («Касима кико»), «Рукопись из заплечного мешка» («Ои-но кобуми»), «Записки о путешествии в Сарасина» («Сарасина кико»), «По тропинкам Севера» («Оку-но хосомити»). Смерть застигла поэта в Осака, в доме одного из учеников.